Наощупь

Время от времени касаюсь волос губами, а потом, не в силах сдержаться, жадно скольжу своими раскаленными шершавыми ладонями по ее младенчески-нежной коже, оставляя на ней ссадины и ожоги. Мне хочется выдернуть Таню из влажного кокона простыней и ото всех спрятать. Увести на край света, где никто и никогда не посмеет ее обидеть. Где нас никто уже не разлучит. Чтобы там, на краю мира, встречать с ней рассветы, наблюдая ее глазами, как, окрашивая небо розовым, рождается новый день. Еще один день нашей с ней вечности…

А пока Таня ворочается, царапает острыми сосками мою грудь, прижимается влажной открытой промежностью к моему бедру. Я тону в ее чувственности, уплываю в сонном мареве обжигающе знойного лета, рассыпаюсь на сотни песчинок и рождаюсь заново, орошённый дождем ее поцелуев.

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

Одновременно. Губы в губы. Таня вдыхает воздух со свистом, с ее уст срываются нежные тихие звуки, которые еще сильнее заводят меня. Она полностью открыта. Ведет языком влажную дорожку по моему животу, бесстыдно обхватывает рукой отяжелевшую мошонку и втягивает в рот член. Опускаю обе руки ей на голову, сжимаю крепко, задавая ритм, осязаю припухлость на ее щеке. Огненным цветком внутри распускается ярость.

— Что случилось? — сипит она, медленно отстраняясь.

— Он тебя бил, — утверждаю, не спрашиваю.

— Нет… Нет, Степа! Никогда раньше… только сегодня. Отвесил пощечину. Не знаю, что на него нашло. Но мне даже не больно, правда.

Плавно отодвигаю Таню от себя и, не находя места, вскакиваю с постели. Не то, чтобы я не почувствовал этого раньше, или не понял, что происходит. Но «увидеть» это пальцами… Это совсем другое. Отворачиваюсь к окну, обхватив гудящую голову руками. Слышу ее мягкие, кошачьи шаги. На пояс ложатся дрожащие ладони, чуть ниже лопатки — влажные поцелуи.

— Все хорошо, мой любимый, все хорошо.

Она меня утешает! До ломоты в затылке стискиваю челюсти.

— Что ты ему сказала? Почему он…

На секунду Таня замирает, а после ее руки сжимаются чуть сильнее.

— Ничего. Ничего не сказала… После того, как нельзя сказать «я люблю тебя», все остальные слова теряют всякий смысл.

Таня выбивает из меня все дерьмо своими словами. Я понимаю, о чем она говорит.

— Я так боялся не успеть, — шепчу едва слышно. Нет, я не пытаюсь тем самым усилить драматический эффект, мое горло действительно сжимается, стоит только представить, чем все могло бы закончиться. Меня накрывает волнами паники.

— Но ты успел. И Данька… Господи, он мне очень помог. Но даже если бы этого не произошло… Я бы не позволила случиться самому страшному. Я чувствовала невероятную силу. Как будто я действительно могла ему дать отпор. Понимаешь?

Медленно киваю и, обернувшись, изо всех сил впечатываю ее в себя.