Второгодка. Книга 1. Старая школа рулит

Иди, пожалуйста, ну… чай завари, ладно?

Она, поколебавшись, ушла на кухню.

— Так ты чё, шестак что ли? — спросил я. — Ссученый, да? Да шлёпай, шлёпай, Соломка, не ссы никому не расскажу. Стук-постук?

— Ты барыгам малолетним слил, где я живу?

— Слил, сука. Рожа паскудная. Крысёныш. Стучал на зоне? Или в прессухе воров ломал? Я ж узнаю, чё ты жопой-то крутишь? Давай, сучка, рассказывай, или поедешь Беломор углублять. Я щас пойду ещё к тебе в нору залезу. Любопытно даже, что я там найду, а?

— Чё ты хочешь от меня? — тихо спросил он.

— Чтоб Семёну добро вернул. И прощенье попросил.

— Он заяву накатает.

— Не накатает если компенсируешь.

— Да нет у меня ничё! Я в завязке! Нечистый попутал, сука…

— А по наркоте тоже в завязке? Соломка, в натуре. Не ломает ещё? Давай…

В этот момент выглянула мама, но я предостерегающе выставил руку.

— Излагай, как на духу! Теперь я твой отец родной, ты понял? И сейчас только я решаю жить тебе или сдохнуть. Пенсионер и нарколыга. Как-ты замок-то ломанул? Он же секретный, навороченный.

Я махнул маме, чтобы она шла, не мешала, но она молча помотала головой.

— Да я такие замки щёлкал, что этот раз плюнуть. Шмель да рвачка и удачка, чё. Дело известное.

— Фомка, ломка и Соломка? — усмехнулся я.

— Ладно, школяр. Поймал ты меня, так не куражься, выпусти. Не псы же мы, люди небось. Говорю же нельзя на зону. Вальнут меня там. Я сейчас тихо живу, шкерюсь. Нигде не свечусь. В косяках я и перед братвой и перед мусорами. Если заявишь — вилы мне. Отвечаю.

— Ну так говори, говори. Единственный способ жить спокойно — это всё, как есть, рассказать.

Ну, он и рассказал. Всю жизнь свою многотрудную. От рождения до падения и последующего освобождения, причём, несколько циклов. Рассказы я и почище слышал, такие, что дух захватывало. Тем более, девяносто процентов из всего были сопли и слюни, чтобы выжать слезу и сочувствие.

Но мама тихонько плакала, слушая тоскливую историю честного человека, не выдержавшего ударов судьбы и подавшегося в воры. Погремуху он получил якобы не за пристрастие, а за торговлю и изготовление. В девяностых барыжил. Но я с ним не сталкивался и слыхивать о нём не слыхивал. Хата от деда досталась, а своего у него была только майка-алкоголичка, треники, да нищенская пенсия по инвалидности.

— Ну чё, выпустишь, Серёжа? — тихонько проныл он под конец моноспектакля.

Актёров я в жизни видал разных. И Соломка вполне мог среди них занять достойное место.

— Да, маэстро, выжал слезу, браво. Мама плачет, я и сам всхлипываю.

— Чё ты гонишь? Куда ты записал?

— Уже на облаке признания твои. Хочешь перед братвой бледнеть и объяснять, что за песни ты пел? Или перед добрым опером? Всё, выходи. Оковы рухнут и свобода нас встретит радостно у входа.