Дикое поле

Входили и выходили думные дьяки, бояре с длинными посохами, украшенными рыбьим зубом и самоцветными камнями. На головах они гордо несли высокие горлатные шапки и небрежно придерживали полы собольих шуб, надетых в теплый день ради пущего бахвальства, — выйти на люди без дорогой, свисавшей до пят шубы на плечах считалось непристойным. А уж поехать в кремль без горлатной шапки, шубы и посоха — все одно что появиться на улице в чем мать родила.

— Вот он, — прошелестел над ухом Илья.

На крыльце появился среднего роста дородный боярин с окладистой сивой бородой, доходившей до середины груди. Он высокомерно прищурился и начал медленно спускаться по ступенькам, тяжело опираясь на посох. Люди расступались перед ним, покорно давая дорогу.

Никита Авдеевич приложил руку к груди: сердце билось глухо и неровно, во рту пересохло, а язык, как терка, царапал небо. Это же приятель юных лет Трефил Полянин, дружка на его свадьбе, человек почитаемый и уважаемый, с которым не раз охотились вместе и за чаркой сидели и — чего греха таить? — по-свойски обсуждали многие дела, в том числе и государевы. Конечно, верный своим правилам, дьяк никогда не распускал язык, но для Трефила, который знал его как облупленного, было достаточно и вскользь брошенного замечания или жеста, чтобы без слов понять очень многое. Старый дружок присутствовал на крещении Петра-Рифата, был дорогим гостем на его свадьбе с племянницей Никиты Авдеевича, знал в лицо многих приближенных к нему людей и частенько по-свойски советовал, как получить деньги из казны. А ведь когда-то Трефил тоже засылал сватов к той, которая стала потом женой Бухвостова, и недавно шутливо попенял, что дьяк не забыл давнего соперничества — потому он-де и поторопился выдать замуж Любашу, не пожелав породниться с семьей Полянина, у которого еще гулял холостым младший из сыновей.

— Лжешь! — с присвистом выдохнул Бухвостов. — Шкуру сдеру на дыбе!

— Вот те истинный крест! — Илюшка размашисто перекрестился. — Он! Вон, бородавку видать. Аккурат около левого уха!

Проклятая бородавка! За долгие годы знакомства с Трефилом дьяк перестал ее замечать, а теперь она словно нарочно сама лезла в глаза: уродливый темный нарост величиной с копейку, покрытый жесткими, начинающими седеть волосками. Будь она неладна!

Никита Авдеевич втиснул пленника в угол возка, а сам, тяжело отдуваясь, грузно вылез и пошел навстречу Трефилу.

— Доброго здоровьица, Трефил Лукьянович!

— И ты будь здоров. — Полянин остановился и приветливо улыбнулся. — Все бегаешь? Аж с лица спал. Брось свои дела, приезжай в гости: новых соколов покажу.

«Сегодня ночью его возьмут на дыбу», — подумал Бухвостов, и дышать сразу стало еще тяжелее.

— Заеду, — старательно изобразив на лице улыбку, пообещал он.