Пленники Раздора

Да и жители её выглядели ничуть не лучше.

Тамир стоял посреди двора перед сторожевой избой, и мелкие дождевые капли скатывались с кожаной накидки. Чего он собирался делать? Частенько с ним в последние седмицы приключалось беспамятство. Бывало, моргнет утром за завтраком, а потом приходит в себя под вечер оттого, что Лесана тормошит за плечо, о чём-то спрашивает, а он никак не может понять — о чём именно. Голос слышит, а суть слов ускользает.

Врать самому себе, удивляться происходящему было глупо. Но и исправить что-либо уже поздно. Да и следовало ли исправлять? Беспамятство приносило… облегчение.

Хотя с каждым разом всё труднее было возвращаться в ум. Или не труднее? Может, просто не хотелось? Снова становиться Тамиром, помнить свою жизнь, — пустую и монотонную — терзаться от снов.

Серая вязь на его теле побледнела и выцвела. Лесана глядела настороженно, подступалась с расспросами, но он не хотел объяснять. Боялся — не поймет. Он всё расскажет. Позже. Когда им останется совсем немного до возвращения в Цитадель. Так будет правильнее и проще. Если бы ещё не Лют! Тот звериным чутьём угадывал опасность и, хотя держался поодаль, вынуждал беспричинно досадовать.

— Тамир, я думала, ты уехал, — удивилась вышедшая из дома Лесана.

Знать бы ещё, куда он собирался ехать.

— Я пешком решил, — ответил колдун.

Девушка спустился с крыльца, остановилась напротив.

— Что с тобой такое? Говори, — потребовала она. — Я же вижу — что-то не так. Уже несколько седмиц прошло, как ты, будто спишь на ходу. Иной раз непонятное что-то говоришь или спрашиваешь.

Обережница взяла его за плечи и легонько встряхнула. Тамир впервые видел её словно бы чужими глазами, и потому ему вдруг стало заметным то, что ускользало от взора прежде.

Ей бы косу до колен, чуть подкормить, чтоб тела добавилось — вышла бы красавица. Глазищи эти синие. Когда надевает женскую рубаху и покрывало на голову — отрада для взора. И чего он взялся ненавидеть её безо всякой причины? Сам устал от этого. А теперь всё поблекло, отодвинулось, отдалилось. Он уже смутно помнил причину их раздора.

Потому в необъяснимом самому себе порыве колдун провел кончиками ледяных пальцев по девичьей скуле и негромко сказал:

— Жаль, что жизнь нельзя наново прожить.

Перекроить иначе.

Обережница хлопала ресницами, глядя на него изумленно и растерянно.

— Знаешь, наши ошибки, иной раз, не по нам больнее бьют, а по другому кому. Думала ты о том когда-нибудь? Нет? Вот раз совершил глупость, а другому судьбу из-за этого исковеркал. А, может, не одному вовсе. Добро, если к радости поворотится. Но чаще-то — к горю. Не понимаешь меня?

— Понимаю, — ответила она, внимательно вглядываясь ему в лицо. — Что говоришь — понимаю. Что творится с тобой — нет.