Пленники Раздора

Поднял с земли, прихваченной лёгким ночным морозцем, ошейник, протянул собеседнице. Безропотно шагнул вперёд. Обережница застегнула науз, отмечая про себя, что ударила оборотня слишком сильно — он теперь даже ступал тяжело и заметно перекашивался на левый бок.

— Иди, помойся. Завтра в дорогу. От тебя псиной несёт. Отвар в бане, натрёшься, чтобы не разило.

Волколак ушёл, не проронив ни слова.

На другое утро, когда Лесана снова облачилась в бабий наряд, её «брат» был по-прежнему угрюм и неразговорчив. Впрочем, девушку это не тронуло. Тамир беспокоил её куда сильнее, чем уязвлённая Лютова гордость.

Донатос бы всё случившееся обозначил кратко: «У дурака и беды дурацкие». И был бы прав. Тамир вдруг понял, что скучает по наставнику.

По отцу не скучал. Обережник помнил его смутно — высокий крепко сбитый мужчина с копной чёрных с проседью волос и натруженными огромными руками. И нос у него был с горбинкой, похожий на орлиный клюв. Нос ему перебили ещё в раннем детстве, когда нечаянно ударили палкой во время игры в бабки. Отец говорил — кровища хлестала так, что он захлёбывался и рыдал, боясь умереть.

И тут же поселилось в душе неясное беспокойство.

Понимание, что ли. Не был его отец ни высоким, ни темноволосым. И горбинки на носу у него не водилось.

Повозка катилась и катилась по лесу. Деревья мелькали. Пахло весной. Айлиша любила весну…

— Лесана? — негромко позвал мужчина.

Обережница повернулась.

— Что? — она смотрела на него обеспокоенно.

— Кто такая Айлиша? — спросил Тамир, стыдясь и понимая, что не помнит чего-то очень важного.

Подруга одарила его взглядом, в котором отразилась бесконечная тоска:

— Училась вместе с нами. На лекарку, — шёпотом ответила девушка.

 — Ты любил её. Хотел жениться. Но она умерла.

Колдун задумался, незаметно для себя поглаживая то место на груди, где под рубахой скрывалась начертанная на теле реза.

— Расскажи, — попросил обережник, хотя и видел, что рассказывать ей не хочется.

Лесана по-прежнему шёпотом заговорила:

— Ей учеба тяжко давалась. Она всё никак не могла к обычаям Цитадели привыкнуть, смириться. А потом… умерла.

— Хворала? — спросил наузник.

В глазах собеседницы задрожали слёзы. Она сморгнула их и сказала, отчего-то с трудом:

Тамир кивнул. Ему было неловко.

Грусти он не испытывал. Ни горя. Ни скорби. Он ведь не помнил эту девушку, а оттого не мог и сожалеть о своей утрате.

— Я забываю, Лесана, — признался он честно: — То, что давно было — забываю. А ежели, чего помню, так оно чужое всё — не моё. Ты подновляй резу, коли я запамятую.

Прошлое и впрямь подернулось пеленой и дымкой, но настоящее он помнил отчётливо. Лишь иногда какими-то урывками. Это неправильно. Не по-людски. Взять хоть стариков — они помнят молодость и юность, но забывают напрочь минувший день.