Пленники Раздора

Девушка набросила на плечи накидку и забралась в повозку, переняла у Тамира вожжи. К полудню будут в Елашире. Обережница посмотрела на своего спутника, тот был бледен и задумчив.

— Что с тобой? — спросила она.

— У меня отец в Елашире. Дом помню. Липу старую помню. Улицу забыл, — растерянно сказал колдун.

— Найдём, — утешила его Лесана.

Мужчина в ответ кивнул. Он снова не помнил ни лица, ни имени. Плохо. А, может, нет? На душе царили мир и покой. Не было той высасывающей пустоты и одиночества, к которым он привык за последние годы.

Тамир посмотрел на Лесану. Что-то в ней неуловимо переменилось. Он всё глядел и глядел, силился понять — что же именно? И не находил ответа. Пока она не почувствовала его взгляд и не повернулась.

И это было правдой. Ничего. Её лицо ничего не выражало. И глаза были пусты. Он знал только двух женщин, которые смотрели также. Одна из них была мертва.

Колдун промолчал, потому как нелепым и глупым показалось ему говорить Лесане о том, что она стала очень похожа на Бьергу.

Фебра перенесли из подвалов в лекарскую. Здесь было тепло, а окна выходили на полудень, отчего почти весь день солнечные лучи лились через открытые ставни.

Игла сновала в ловких пальцах, нить тянулась. И время в тишине лекарской, казалось, замирало. Ихтор не гнал девушку, а выучи, которые посменно находились возле Фебра, смотрели на неё с молчаливым уважением — она не бледнела и не тряслась, когда меняли повязки, промывали ещё кое-где гноящиеся раны, наносили на них вонючую жирную мазь.

Ночами Клёна давала ребятам передышку. Приходила в самое волчье время — под утро, когда сон морит и нет сил ему, окаянному, противиться. Девушка устраивалась возле постели обережника, протирала его пересушенные губы влажной тряпицей, вливала по ложке травяной настой.

Однажды за этим делом и застиг сиделку Руста. Его выуч, нынче следивший за израненным воем, вышел по какой-то надобности, оставив Клёну одну.

— Опять сидишь? — недовольно спросил лекарь.

— Сижу, — ответила девушка и порадовалась про себя тому, что входная дверь скрипнула, а значит, послушник вернулся обратно, тем самым не дав случиться какому-то дурному разговору.

Но целитель не успокоился, взял собеседницу под локоть и вывел из лекарской.

— Послушай меня, бестолковая, — сказал крефф. — Ну, ты-то ладно — девка глупая, но отец у тебя не дурак, в ум не возьму, почему не воспрещает тебе здесь отираться, что ни день.

— Я попросила! — гневно, но, тем не менее, вполголоса возразила собеседница.

— Попросила… — передразнил лекарь. — Зачем? Парень этот не поднимется уже. И всем тут, кроме тебя, ясно — в жилу не пойдет, прежним не станет. Чтобы ходить, ему рука нужна твёрдая — на костыль опираться. А она плетью висит. Половина головы отбита.