Пленники Раздора

Глупая девка сидела, ласково пропуская между пальцами полуседые пряди: «Измаялся… истомился… горе горькое… пройдет все…»

Заслышав шаги, Светла оглянулась и сказала тихо Лесане:

— Не буди его. Пусть выспится. На силу укачала.

Это прозвучало глупо. Но обережница, несмотря на всю дурость сказанного, послушалась. Помогла Светле выбраться из возка, а та вдруг прижалась к Осенённой и прошептала:

— Не бойся, — успокоила её Лесана. — Не тронут.

Дурочка пытливо заглянула собеседнице в глаза и сказала:

— Тронут, зорька ясная. Эти тронут. И не подавятся.

Тамир проснулся зябким утром. Кто-то заботливо укрыл его войлоком, подложил под голову свернутую свиту. Но всё одно — шея затекла. Колдун потёр руками лицо. Заря ещё только занималась. Между деревьев висел туман, а небо было серым.

Обережник сел в возке, привычным движением дернул за ворот рубаху, вытянул из-за пояса нож. Подправил резу. Внутри него билось и кричало чужое безумие. Сознание двоилось, тянуло душу тоской, изводило ожиданием. Внутренности, казалось, мелко дрожали от напряжения. Он понимал — и тоска, и ожидание — не его. Но уже не отличал, не мог отделить себя от того чужака, что завладел его телом, памятью и разумом.

Рассудок мутился, будто Тамир был лишь гостем в собственнном теле. И сердце стискивали не то страх, не то предвкушение. Реза под рубахой вспыхивала болью. Эта боль, такая живая и острая, смешивалась с тоской и отчаянием. Отчаянием непонимания. Страшно открыть глаза и не помнить, кто ты, что у тебя за плечами.

Зияющей чёрной дырой была его душа. И в эту бездонную пропасть без следа канули воспоминания. Иногда что-то будто бы стучалось в сердце, старалось воззвать из темноты. Колдун замирал, силясь понять, постигнуть… впусте. Темнота оставалась темнотой, а боль — болью. И ничего не менялось.

Он нёс в себе эту боль и чувствовал себя сосудом, наполненным до краев, или рекой в половодье, готовой выйти из берегов. Рекой, да. Тогда ведь тоже случилось половодье. И его несло, качало на волнах…

Мужчина закрыл лицо ладонями. Хранители! Прекратите эту муку! Каждый новый день отхватывал от души кусок и его будто сжирала сидящая в теле человека навь. Питалась она не кровью. Питалась она памятью, силами сердца, всем тем, что делает человека — человеком. Уроками прошлого. Страданием, радостью, горечью, печалью… Сжирала без остатка оставляя после себя мертвую стынь.

Он выбрался из телеги, стараясь не разбудить Лесану. Сегодня он помнил её. Смутно, но помнил. Недавно, в Цитадели, она спала рядом, прижимаясь к нему горячим живым телом. Это не будило в мужчине ничего плотского. Просто было тепло…

Чёрное кострище ещё хранило жар присыпанных золою углей. Тамир разворошил их и стал складывать влажные от росы дрова. Он озяб. И хотел согреться.