Траблшутер

Ты думаешь, я буду скорбеть о его никчемной жизни, если эта тварь сдохнет? Или ты мне сейчас скажешь, что они не пережили ничего, что им бы не было предназначено? И те, кто встретятся на его пути дальше, тоже вполне заслужили то, что выхватят?

– Зачем она живет с ним?

– У них на двоих девяносто миллионов в акциях. Это – приумноженные им деньги ее отца. Его личные я даже не считал. Они выведены куда-то за границу. Он не тратит их. Очень жадный. И брачный контракт таков, что они никогда не поделят эти акции. Они живут на дивиденды. При разводе она потеряет свое право на акции и дивиденды.

Когда они заключали этот контракт… он был составлен очень неграмотно. Эта практика в России только еще запускалась тогда. А теперь… Он находит своеобразное удовлетворение в том, что держит ее рядом силой тех денег, что она не может отпустить. Не суди ее слишком строго. Рая всегда жила хорошо, ее родители были богаты. Они ничего не умеет, только рисовать. И бегает от него по разным странам, периодически возвращаясь домой, чтобы он трахал ее под свой хентай. Это тоже прописано в их договоре: «регулярное исполнение супружеских обязанностей». Ему не хочется… он просто так ее унижает. Ее адвокат пытался договориться с ним на отступные – шестую часть официального состояния. Это крохи для него. Но он пошел в отказ. Он садист, насильник, беспредельщик. Будешь плакать, если сдохнет?

– Нет…

– Поехали, Софья. Бакс!

Накидываю пиджак ей на плечи.

– У меня такое ощущение, что ты чувствуешь себя голой. Никогда не носишь короткое?

– Никогда. Только сценические образы.

– Почему?

– Отец всегда говорил, что глубоких мужчин привлекает то, что укрыто за вуалями, а от поверхностных нужно держаться подальше и не провоцировать их внимание.

– Мудро. Ты была послушной дочерью?

– Старалась.

– А что с ними случилось?

– Авария.

– Сколько тебе было?

– Четырнадцать.

– А Елизавете?

– Девятнадцать.

Мне хочется обнять. И я обнимаю ее за плечи.

– Всё будет хорошо. Я тебе обещаю. Доверяй мне. Ты должна будешь просто повырываться от него минуту.

– Я постараюсь…

– Вот и умница. Об остальном позабочусь я.

* * *

Раиса, немного дергаясь, двигает к окну большой мольберт.

– Помочь?

– Да сиди ты, ради Бога! – шипит она.

– Естественней веди себя…

В центре огромного холла на глянцевом полу огромное кресло. Надо признаться, удобное. И я, развалившись в нем с голым торсом, держу в руках два поводка от ошейников.

Бакс устроился у моих ног, Софья – между. И я почти забыл, что мы здесь на самом деле делаем. Мой нос скользит по ее волосам.

Касаясь моей голой кожи, Софья вздрагивает.

Раиса подтягивает к нам ближе квадратный мягкий пуфик.

– Софья… – шепчу я.