Отрок. Внук сотника

Если уж чужая сталь прорывает кольчатый доспех, то что же она творит с человеческой плотью! Прямо-таки мистический ужас: не то воины Армагеддона, не то хозяева «Обители героев» – Валгаллы. А на самом деле обычные мужики.

И все это сложное смешение изумления, восхищения, нового познания женщин и мужчин своей семьи породило у Мишки твердое, хотя и трудно выразимое словами понимание того, как смог русский народ перенести тысячелетие вторжений и междоусобиц, смут и бунтов, реформ и экспериментов, культурных, социальных, научно-технических и еще хрен знает каких революций.

Выжить, победить, раздвинуть пределы, пасть, подняться, возвеличиться… и снова, в который уже раз, окунуться в весь этот кошмар, не теряя надежды, даже уверенности в новом грядущем величии.

Ничего удивительно, что отец Михаил не смог подобрать иного сравнения, нежели «стихии необузданные». Еще повезло, что не свихнулся или «дедушка Кондратий не посетил». Всего-то и последствий, что тяжелое обалдение и замена пастырских нравоучений «плачем в жилетку»:

– Тяжкий крест возложил на меня епископ Симеон, – продолжал меж тем жаловаться отец Михаил.

 – Одно утешает: не ведал владыка, чем его пастырское увещевание обернется. Представить себе такое – не в силах человеческих! Да что ж я все о себе да о себе. Ты же исповедоваться хотел, помоги-ка встать.

– Лежи, отче, не вставай! Да лежи же! Алена придет, увидит, что ты встал…

Имя Алены подействовало безотказно: отец Михаил откинулся на подушку и расслабился.

– Давай, отче, я тебе так просто все расскажу, а ты уж потом решай: как и что. С чего начать-то?

– С Феофана. Я его лет семь или восемь не видел. Как он теперь?

– Благообразен.

В теле, анахоретом не выглядит. Чувствуется, что умен и хитер, а приветливость его… Нет, не приветлив он на самом деле. Силен и храбр. Не побоялся с кистенем в одиночку против нескольких татей выйти.

– С кистенем? – удивился монах. – Это что-то новенькое, не водилось за ним такого раньше. От тебя чего-нибудь хотел?

– Хотел меня своим соглядатаем сделать. Впрямую не говорил, но я догадался.

– Паршивец, прости, Господи. И что ты?

– Я… Понимаешь, отче, пришло мне в голову, что он в молодости в ничтожестве обретался. То ли холопом был, то ли еще кем-то, но даже не вольным смердом.

Что-то в нем осталось от рабской неуверенности в себе. Нет, не так. Что-то от постоянного ожидания воли господина, от готовности подчиниться… Прости, отче, не умею объяснить. Ну вот, почувствовал я это, сделал морду сапогом и заговорил с ним, как с холопом. И показал Феофан слабину! Заюлил глазами, намеки свои прекратил… Что такое, отче?

– Да ничего, Миша, смешно просто: «сделал морду сапогом».

– Ага. Но было там еще одно интересное дело. Знакомец отца Феофана – Антип.