Амалия. Книги 12-21

Я прописал ей успокоительное и снотворное, и, по-моему, они подействовали. По крайней мере, пациентка сказала, что впервые за последние недели смогла спокойно спать всю ночь. Ей снятся какие-то кошмары, но какие именно, она не говорит.

Гийоме пожал плечами.

– Чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что заболевание графини – совершенно не наш случай, – устало обронил доктор. – Делайте что хотите, Рене, но будьте осторожны. Некоторые безумцы чертовски непредсказуемы.

И он направился к мадам Легран, которая как раз в то мгновение закрывала глаза Катрин Левассер.

«Дорогая Маша, я приехал в санаторий и нахожусь тут уже несколько дней.

Твое письмо я получил. Прости меня, что сразу не ответил, – тут на меня навалилось столько разного. Я рад, что с тобой и твоими детьми все хорошо. Из моих окон открывается великолепный вид. Доктор Гийоме – очень хороший человек, он меня обнадежил…»

Алексей вздохнул и перечитал начало письма. Давно надо было ответить сестре на ее подробное, милое послание, но он все откладывал. Поэт не дружил с прозой и ненавидел писать письма. Его эпистолы выходили сухими, казенными, как перечень полковых лошадей или пушек.

Но нынче ночью ему не спалось, и в пятом часу он поднялся. Стихи – Нередин чувствовал – были так же далеки от него, как Южный полюс. После нескольких попыток занять себя книгой или газетами он решил, что скорее с толком потратит время, написав Маше ответ. В самом деле, сестра там, наверное, уже вся извелась, не имея вестей.

Но что же именно ей написать, какими словами заполнить белое прямоугольное поле? И Алексей поглядел на листок бумаги сокрушенно, как на врага, который давно должен бы сдаться, да все никак не желает капитулировать.

Вот шевалье, уж тот-то вряд ли страдает, что ему нечего писать… И письма его наверняка пустейшие, однако поэт мог побиться об заклад, что адресаты от них в восторге. Тут шуточка, там меткое словцо, какая-нибудь цитата, едкий портрет – и все счастливы, все довольны. А он, Нередин, битый час сидит над одним-единственным письмом самому, если вдуматься, близкому человеку на свете и не может придумать ничего путного.

Не писать же, на самом деле, о мадам Карнавале, которая как минимум дважды умирала, или об итальянце, как его звали – Ипполито… да-да, Ипполито Маркези, который пробыл в санатории всего один день; или о вчерашнем ужине, который закончился столь трагически.

Не надо волновать Машу попусту, пусть думает, что у него все хорошо. Но о чем же тогда писать?

Можно написать о баронессе Корф, к примеру. А что? Женщины любят читать про других женщин… «В санатории я познакомился с разными приятными людьми. И, между прочим, с баронессой А. К. Корф».

И Алексей тотчас же спохватился, что слова о приятных людях звучат фамильярно, если не двусмысленно.