Амалия. Книги 12-21

Несколько раз пытались уйти, ссылаясь на какие-то выдуманные дела, а потом и вовсе запаниковали, когда Анна Владимировна чуть не посадила вас за стол рядом с хиромантом. Вы явно избегали его и старались даже не смотреть в его сторону. Да и он тоже не горел желанием общаться с вами. Спрашивается, почему? Да потому, месье, что он знал вашу тайну. Он жил во Франции, как вы; и именно в Париже, как вы. И наверняка узнал вас.

— Вздор! — вспыхнул доктор. — Сплошь ваши домыслы!

Амалия откинулась на спинку стула, обронив всего лишь два слова:

— Иерусалимская улица.

— Что? — Доктор был ошеломлен.

— Вы сказали, что на ней находится полицейское управление Парижа, — терпеливо пояснила Амалия. — Но видите ли, месье, это не так. Сейчас оно находится на набережной Ювелиров. — Тут Амалия сделала паузу, чтобы улыбнуться Билли. — Старое здание управления сгорело в дни печально известной Парижской коммуны. Вам неизвестно, где теперь находится управление, значит, вы не были в Париже после 1870 года. Почему? Вы преуспевающий человек, у вас нет отбоя от пациентов, и я никогда не поверю, что вы не тоскуете по родине. А дело в том, что вы просто не можете туда вернуться. — Амалия подалась вперед, ее глаза заискрились. — Вы ведь не можете, не правда ли? Потому что вас сразу же посадят в тюрьму, если узнают. И ваше имя не де Молине. Молине — небольшой город во Франции. Зовут вас, возможно, Венедикт Людовикович, то есть Бенуа, сын Луи… Ах да неважно, потому что при желании мы ведь можем установить вашу личность. А поскольку вы бывший коммунар и живете по подложным документам, то наши власти вполне способны выслать вас из страны. Ну так что, доктор? Вы скажете мне правду, или мне передавать дело следователю, который должен прибыть с минуты на минуту?

Доктор облизнул губы. Вид у него сразу же сделался постаревший и измученный.

— Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо… Не надо следователя. Я все вам расскажу. Действительно… — медик на секунду умолк. — Да, я участвовал в коммуне. Я был молод… был наивен… Мне казалось, мы многого можем добиться. Но вы не видели, как ужасно все закончилось… Расстрелы на Пер-Лашез… крики казненных… я ведь был там, прятался… как последний трус… Никогда не смогу этого забыть, — тихо признался доктор. В глазах его стояли слезы. — Вы говорите, я не могу поехать во Францию… Могу, и мне все равно, что меня арестуют. Но я просто не хочу возвращаться в страну, о которой сохранил такие воспоминания. Это выше моих сил.

«Значит, вот почему он произнес те странные слова о сыне хозяев — что лохматый Митенька зря считает, будто революция — развлечение, — подумал Билли.