Госэкзамен

– … сподобилась, – вытолкнула она из себя, ещё пуще заливаясь слезами, – счастье-то какое…

Додик часто заморгал и снял очки, протирая их манжетой и хлюпая носом, а Кузьмёныш, завздыхав, без лишних слов обнял мать. Уткнувшись лицом в тёплую макушку сыны, Глафира плакала от счастья.

Говорить что-то членораздельное она не могла, но…

– … Господи… кому в Расее… досыта, каждый день…

– … костюмчик, – дрожащими губами вытолкнула она, – Думать не могла! Костюмчик! А теперь…

Она всхлипнула и зарыдала ещё сильней, но это были слёзы счастья.

– Скри-ипочка-а… тала-ант!

– Обещай! – она вцепилась в сына обеими руками и уставилась глазами, из которых слёзы текли – ручьём! – Обещай… все силы… Ну же… ну!

– Обещаю… – вытолкнул из себя Кузьмёныш, готовый в эту минуту пообещать что угодно, лишь бы мама прекратила плакать. Он смутно догадывался, что футбол, может быть, для него и не всё… Но что многие мальчишеские удовольствия для него отныне под запретом, это точно!

А другой стороны – скрипочка… Нравится ведь! И костюм… не этот, жаркий и колючий, а костюм вообще!

– Обещаю, – уже уверенней повторил он, и мать прижала его к полной груди, разрыдавшись с новой силой.

Завидев толпу, длинной змеёй протянувшейся к спрятанному в глубине сада двухэтажному особняку в колониальном стиле, Глафира неосознанно замедлила шаги, прижав край расписного платка к губам и неверяще округляя глаза.

– Охти… – вырвалось у неё, – это што ж, все…

– Ага, – угрюмо отозвался Кузмёныш, прижимая к боку футляр со скрипкой и упрямо наклоняя подбородок к левому плечу. Проходя вперёд, он грозно сопел, готовый в любой момент двинуть какому-нибудь задаваке по сопатке. А то ишь! Смотрят!

– Это ж сколько народищу… – театральным шёпотом брякнул идущий позади Сашка Ванников, взятый за компанию, – и все сюды? Ужасть! Я б помер со страху, вот ей Богу!

Сердце у Кузьмёныша, после услышанного-то, провалилось куда-то вниз, в район мостовой и даже ниже…

… а потом забухало заново, часто-часто! Сзади послышался звук подзатыльника, и змейски зашипела на приятеля Ида Левинсон – рослая, нахальная, носатая девчонка с повадками опытной базарной торговки – вся в мамеле, дай ей Б-г здоровья!

– Я тибе язык с губами на ключь сажать буду! Не умеешь думать, так не берись мотать нервы вслух! Делай молча и сибе, а не всем окружающим разом!

– Так его! – гоготнул нахальный Севка, рассуждая на тему жениха и невесты, и что характерно – не встречая отпора по этому поводу.

– Воспитывает, – дипломатично отозвался чернявый Пепе, и на душе у Кузмёныша стало почему-то легче.