Топ-модель 2. Я хочу развод

— Твой брат сказал четко и ясно, что на родах присутствовать не собирается. Я скажу Семёну, он привезет.

Достаю мобильник и звоню охраннику. Затем сообщаю врачу, что случилось и как себя чувствую.

— В роддом, — командует тот.

Папуша выжимает газ, а я хочу позвонить еще кому-нибудь.

Почему так рано? Вдруг что-то идет неправильно? Папуша так нервничает, что приходится быть сильной, иначе мы обе начнем паниковать и рыдать. Сильной в этой машине оказываюсь именно я, как ни странно. Внутри же плещется море страха. Я кладу руку на живот.

— Доча, доченька.

Ты как там? — шепчу.

Вспоминаю, что нельзя сидеть в родах, и съезжаю пониже.

— Папуша, она не шевелится. Затаилась или что? Папуша. Господи, Папуша.

Та достает из бардачка шоколадку и протягивает мне.

— Поешь сладкого. По навигатору осталось двадцать минут. Скоро, Аня, приедем. Потерпи.

Киваю, открывая шоколадку. Аппетита совсем нет, но дочка и правда реагирует на сладкое, а мне сейчас и без ее активности жутко! Поэтому откусываю и нервно жую. Глажу живот без остановки.

Малышка моя. Доченька.

Новая схватка поясом боли сжимает поясницу.

Живот напрягается. Я вдруг осознаю, что совершенно не готова рожать сегодня. Я думала, придется перехаживать.

— Не переживай, — говорит Папуша, — если что, я приму роды.

Застываю. Перевожу обалделый взгляд на бледную как мел золовку и… хохочу.

Она тоже улыбается, а потом смеется. Я качаю головой.

— Доченька, доча, — причитаю. — Как ты там, крошка моя?

Через секунду чувствую движение, потом еще. Шоколадка дошла по назначению? Дочка вытягивает ноги, и они врезаются под ребра. Это больно, но и одновременно радостно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Шевелится! — ликую я. — Реагирует на шоколадку.

— Фух! Она, видимо, готовится к рождению.

— Видимо, — шепчу я. Губы пересохли, тело ломит.

— Ну ты даешь, Аня! — ругается Папуша. — Я знаю, что девка ты жизнью не обласканная, но, будучи в родах, шататься по магазинам… это же надо!

— Боль была терпимой.

Папуша находит мою руку и сжимает. Машина летит по улицам так быстро, как только позволяют утренние заторы.

Дорога занимает полчаса, все это время схватки идут одна за другой, по нарастающей. Мне так больно, что к концу пути получается только беспомощно хныкать. А когда машина останавливается, я понимаю, что идти не в состоянии.

Неимоверным усилием воли, и не без помощи Папуши, заставляю себя выйти на улицу. Опираюсь на капот тут же. Скручивает так, что глаза закатываются.

— Аня, надо идти. Аня, — торопит золовка.

— Сейчас. Сейчас, Папуша… — задыхаюсь я.

К нам кто-то подбегает.