52 Гц

Теперь все говорят, что это был терроризм… А вот это, — Шеймус опять кивнул на Джеймса и Питера, — эта история, тот Голод — это был не терроризм? Вывозить зерно и мясо из страны, которая умирала? Держать корабли с присланной помощью на рейде и не впускать в порт, потому что если сама королева Виктория пожертвовала голодающим две тысячи фунтов, никто не имеет права жертвовать десять тысяч — и пусть они гниют, пусть их выбросят в море!.. Лишь бы не дать кому-то превзойти королевскую помощь. Если бы тогда у Англии были бомбы, я тебе клянусь, они сбросили бы их на остров.

А Белфаст — это был не терроризм? Я вырос там, мы играли на улицах среди сожженных автобусов. Полицейские врывались в дома среди ночи, и это было повсюду — Терф-лодж, Фоллз-роуд, Ардойн, Баллимерфи. Обыски, массовые аресты. Мужчин в нижнем белье выволакивали из постелей, швыряли лицом к стене, раздвигая ноги пошире дулом автомата. Потом увозили, и семья могла только месяцы спустя узнать, что с ними случилось. Это было в моей семье, я это видел.

Майкл молчал, слушая его. Он знал о волнениях в Северной Ирландии, в Белфасте — они толком не прекращались с тех пор, как туда были введены войска.

С семидесятых. Его родня была в Дублине — бедном, но хотя бы спокойном. Их мало это касалось. Он жил с мыслью о том, что боевики ИРА — какие-то жестокие психи, которые подкладывают бомбы в метро и взрывают автомобили, потому что им не живется в составе Англии.

И он никогда не думал о том, а как, собственно, им живется. Почему не живется. Против чего они восстают. Ведь это тоже была Ирландия. Захваченная сотни лет назад — и до сих пор несвободная.

— После облавы женщины выходили на улицы — матери, жены, сестры.

У них в руках были крышки от мусорных баков, сковородки, кастрюли — они гремели в них так, что звон стоял по всему району. Газеты говорили — военные ищут оружие и патроны, взрывчатку, террористов. А на деле все это было попыткой запугать нас, чтобы мы не подавали голос, чтобы жили в нищете, безработице, в бесправии — и молчали. Но мы не боялись, — с презрением сказал Шеймус. — Никто не боялся. Мы, голожопые пацаны, забрасывали солдат кирпичами. Пили молоко из бутылок, утирали рот, а потом наливали в бутылку горючий коктейль и забрасывали ими броневики. А они стреляли по нам, не разбирая, где женщины, а где дети.

Майкл молчал, теребил в пальцах потухший окурок. У него в голове свербела неприятная мысль. Называя себя ирландцем, считая эту землю своей родиной, он не смотрел в ту часть страны, которая продолжала корчиться в агонии, как змея, которой наступили на голову. Его любовь была… ярмарочной. Любовью к открытке. Северной Ирландии и ее проблем не существовало в его голове, так мог ли он на самом деле понимать Эрика и его боль?..