52 Гц

Он согласился оплачивать психолога, трижды в неделю я отвозил Джеймса на встречи. И… что-то начало меняться. Мы общались. Ходили в кино, в галереи, на концерты. Джеймс был очень замкнутым. Переживал все в себе. Я знал, что случилось, в общих чертах — его отец рассказал мне. Потом Джеймс заговорил о тебе сам. И это было… словно сошла лавина. Он говорил, говорил, говорил. Что любит тебя, что ненавидит тебя. Что ненавидит себя за то, что любит тебя. Что ненавидит отца за то, что тот сделал с ним. Что не понимает — за что? За что вы оба так поступили с ним?

Майкл молчал, глядя в одну точку.

Он вдыхал голос Винсента, его сочувствие и сожаление, и они застревали в горле, вставали поперек глотки, как комок шерсти у кота — ни откашлять, ни проглотить, только подавиться им. Винсент глянул на него, замолчал, будто решил, что не стоит вдаваться в детали. От его милосердия Майклу хотелось кричать — уж лучше бы тот говорил дальше.

— Если хочешь знать мое мнение, — сказал Винсент, хотя Майкл даже взмахом ресниц не намекал, что его интересует чужое мнение, — то я считаю, что с вами поступили несправедливо. И с ним, и с тобой, но особенно с ним.

Он был на грани, когда я его встретил. Не знаю, какое чудо уберегло его от героина или чего-нибудь хуже. Он много пил. Он так сильно любил тебя, что разлука была для него ежесекундной агонией. Он много раз говорил, что хотел бы умереть, лишь бы перестать чувствовать боль. Я не собирался занимать твое место, — Винсент пожал плечами. — Я понимал, что его чувство к тебе сильнее, чем все, что я когда-либо видел. Но оно его убивало. Я пытался что-то сделать, чтобы помочь. Развлекал его, ухаживал за ним. Пытался радовать мелочами… Я не скрывал, что люблю его, но не очень-то рассчитывал на ответ. Я видел, что в нем сейчас просто нет ни сил, ни желания отвечать, и я просто был рядом.

— Он говорил, что не хочет и не может ответить мне. И я не настаивал. Но однажды он просто появился у меня на пороге. Промокший под дождем, пьяный. У него что-то случилось. Он не стал ничего объяснять, я не стал тогда спрашивать. Просто впустил его. И он остался.

— Почему? — сиплым шепотом спросил Майкл. Он сам себя едва слышал, но у Винсента, кажется, был отличный слух.

— Спроси его сам, — сказал он.

 — Он расскажет, если захочет.

— А ты не хочешь? — Майклу уже нечего было терять, вряд ли он сейчас услышал бы что-то страшнее.

— А я не хочу, — устало подтвердил Винсент. — За все эти годы мы с ним говорили о тебе чаще, чем о нас с ним. Я даже сейчас продолжаю, — Винсент потер лоб, будто не мог поверить, что все это с ним сейчас происходит.

Майкл тоже не мог. Не мог понять сейчас, что же его тогда остановило. Запрет Колина? Ерунда — он всегда жил, нарушая запреты, ломая чужие правила и устанавливая свои.