52 Гц

Марти можно было не считать — она с помощницей сидела в соседней комнате на подхвате, если между дублями потребуется поправить грим. Обстановка была почти интимной. Обычно эротические сцены снимались при толпе народа — по крайней мере, раньше Майклу доводилось работать именно так. Их снимали короткими дублями, режиссер командовал актерам, что делать, будто они были живыми марионетками, и никакой химии между партнерами по съемкам нельзя было отыскать даже с прожектором. Майкл спал со своими партнершами еще и потому, что иначе сыграть страть в таких обстоятельствах было бы невозможно.

С Питером все было иначе, с этим фильмом вообще все было иначе…

— Сцена сто тридцать, дубль один, камера пять, — грохнула хлопушка, вырывая Майкла из мыслей.

Не Майкла. Эрика. Он очнулся перед закрытой дверью. Очнулся, взглянул на нее, будто не верил, что все-таки оказался здесь. Поднял руку, чтобы постучать — опустил сразу. Качнулся вперед, хмурясь, вдохнул, будто хотел ей что-то сказать. По коже пробежал мороз. Он занес кулак, чтобы ударить — но в последний момент рука разжалась, он приложил ладонь к двери и толкнул ее.

Столько чувств раздирало ему грудную клетку, что хотелось запустить в нее пальцы, прямо сквозь ребра, и помочь им.

Он шагнул через порог еще до того, как дверь заскрипела. Пламя свечи на столе качнулось. Человек у стола опустил бумагу, обернулся. Ненавистный — и обожаемый одновременно. Эрик не знал, чего ему хочется больше — обнять его ноги, прижаться к ним головой, попросить его уехать, завтра же, и никогда не возвращаться — или сделать его своим, подчинить себе, схватить за лицо и увидеть, как страх туманит эти глаза. Протянув руку, не глядя, он закрыл за собой дверь. Хотел окликнуть его, даже вдохнул, чтобы воздуха хватило на “мистер Эксфорт” — но понял, что это бессмысленно. Терренс и так смотрел на него, не отводя глаз, ухитряясь выглядеть одновременно смиренно — и вызывающе. Лист бумаги в его руках подрагивал. Эрик почти решил шатнуться назад — то бумага, опущенная к свече, вспыхнула, и Эрик кинулся вперед, чтобы затушить. Отобрал, бросил на пол, каблуком задавил пламя.

Но оно словно не угасло — оно перекинулось на Эрика. Естественный страх пожара сорвал в нем что-то, побудив действовать — и он, начав, уже не мог остановиться.

Они был вплотную, столкнулись, сцепились взглядами, как олени — рогами. Эрик взял его за лицо двумя руками, поцеловал, сразу сминая губы — глубоко, неумело, жестко, как всегда целовался. Терренс ответил, прильнув к нему. Он был другим, совсем молодым, идеалистичный, глупый мальчишка. Эрику все время хотелось что-то сказать, но он сам не понимал, что — и он прятал свою растерянность за напором, так что красивые жилетные пуговицы Терренса разлетелись по всему полу.