52 Гц

— Есть пульс, — услышал Майкл.

Рядом были голоса, неровный отрывистый писк — типично больничный, знакомый. Что-то яркое ударило ему в глаза, он поморщился, застонал, пытаясь закрыться. Свет исчез.

Все вокруг было мутным, расплывчатым, будто он смотрел сквозь натянутый на голову пакет. Он потянулся протереть глаза — руки были тяжелыми, он едва смог их поднять, до глаз даже не дотянулся.

Чувства возвращались, включаясь одно за другим. Потолок — белый, вокруг — светло. Он лежит, под спиной — твердо. В голове чугунная тяжесть. Руки, ноги — отзываются слабо, грудь — горит.

На нее что-то давит, мешает вдохнуть. Рубашка распахнута, воздух касается кожи, печет, как свежий ожог.

Сгиб локтя остро кольнуло, его руку прижали, потом отпустили.

— Майкл, — над ним возникло нечеткое молодое лицо темноволосой девушки в униформе, с надписью AMBULANCE на нагрудном кармане. — Майкл, ты меня слышишь?..

Майкл слышал — через тяжелый гул в ушах. Хотел ответить, но понял, что губы тоже болят — и челюсть, вся, будто ее пытались выломать с двух сторон, и, кажется, преуспели. Держать глаза открытыми было по-странному тяжело. Что-то видеть, осознавать реальность — на это требовалась такая прорва сил, что Майкл закрыл глаза, возвращаясь в блаженную темноту.

На груди лежала бетонная плита — каждый вдох давался с трудом. Майкл потянулся было пощупать, где она там, сдвинуть ее — но наткнулся только на провода и две шершавые нашлепки. Его руки сразу же отвели, чтобы не пытался себя пощупать. Вокруг была типичная медицинская суета, как каждый раз, когда… Будто он…

На одно пугающее, невероятное мгновение Майкла прострелила мысль — ничего не было, ничего не случилось, ему привиделась в нелепом бреду вся его жизнь.

Он очнулся сейчас после той аварии. Той аварии, когда жизнь еще не изменилась, когда еще все можно исправить. Все можно предотвратить. Сейчас он придет в себя, оглядится — а рядом Джеймс, психует, молоденький. Ему восемнадцать, девятнадцать исполнится только в июле, он студент — здесь, в Лондоне, ни в какой не в Сорбонне. И Винсента никакого нет, они знать не знают никакого Винсента. Он останется с ним в палате, ночью будет реветь от испуга, но ему еще можно сказать — эй, кудряшка. Ты прав. Ты прав, вытри слезы, я сделаю, как ты скажешь. Я пойду, буду учиться, куда ты там предлагал. Даже спорить не буду. Не хочу с тобой спорить. Ты здорово все придумал, я знаю. У нас будет дом, заберем Бобби, я помню адрес, где мы хотели жить, наверняка он еще сдается. Уже, конечно, — уже сдается. Бобби будет такая лошадь — ты не поверишь. Надо много успеть, понимаешь — у меня через полгода сестра будет… А может, не будет, может, ничего не будет — Голливуда, Фредди, Виктории, твоей книги — все будет иначе, по-другому, набело. Давай?..