Амалия. Книги 1-5

– Вовсе нет! – возмутилась Чикита. – Я сама ее сегодня причесывала: это ее собственный, натуральный цвет волос.

– Нет, наверняка у корней волосы черные, – встряла мать.

– И ничего подобного!

– Наверняка. – Дочь вызывающе тряхнула каштановыми кудрями. – И что, Роберт очень ею увлечен?

Чикита была зла на то, что ее слова подвергли сомнению, а новый вопрос подсказал ей верную возможность ужалить прямо в сердце.

– Через неделю, – объявила она без запинки, – он хочет объявить о своей помолвке.

– Ну да! – Арабелла подскочила в кресле. – Врешь!

– Чтоб мне не сойти с этого места! – торжественно поклялась Чикита, держа в кармане фигу.

Мать и дочь обменялись растерянными взглядами.

– Хорошенькое дельце!

– Он уже ни во что нас не ставит!

Решение созрело незамедлительно.

– Надо бы заполучить его к нам…

– Дорогая, благоразумно ли это?

– И заодно взглянем на эту дамочку. Что ты беспокоишься? Отдых в семейном кругу. Пригласим судью Рафферти, Грантов, потом Донованов…

– Может, и дедушке пошлем приглашение? Он так рад будет увидеть тебя лишний раз.

– Он же написал, что болен, так что, я думаю, не стоит. Нет, мы пригласим доктора, потом Стива Холидея…

– Умоляю, дорогая, его не надо! У меня от него мороз по коже.

– Ну и что? Гробы – тоже товар, не говоря уже о том, что каждому из нас они когда-нибудь да понадобятся.

– Когда ты так говоришь, – плаксиво отозвалась мать, – ты напоминаешь мне своего отца.

Миссис Хэрмони овдовела более десяти лет назад.

– Фу, мама, это низко. Его ведь ты выбирала, не я… Я бы, ясное дело, предпочла, чтобы моим отцом был Рокфеллер или Морган, на худой конец… Чикита! Вот тебе записка для твоего хозяина. И смотри, не забудь ему передать, что мы его ждем к себе завтра вечером!

Когда Амалия пробудилась утром, она долго не могла понять, где находится.

За окном заливались птицы. Где-то ржали и фыркали лошади, а в отдалении то и дело басом давала о себе знать корова.

Взгляд Амалии скользнул по светлым занавескам, по стенам, обшитым деревянными панелями. Единственным украшением комнаты была картина неизвестного, в какой-то миг своего существования вообразившего себя художником. Картина изображала горящий апельсин, по непонятным причинам зависший над большой лужей сизой мочи, что, судя по всему, должно было означать закат солнца над безбрежным морем.

Амалия вздохнула и закрыла глаза. Ей было тепло, хорошо и уютно. Кашель, от которого она страдала в Нью-Йорке, исчез бесследно. Теперь Амалия уже готова была допустить, что оказалась в тот момент чересчур мнительной. Она повернулась на бок, подложила ладонь под щеку и стала наблюдать за солнечным зайчиком, ползшим по стене.

Сегодня, разумеется, решительно невозможно уехать. Это было бы слишком невежливо по отношению к Ричардсонам.