Любимый незнакомец

Но проблему это не решает. Диван впитал в себя куда больше, чем шторы. В шторы никто обычно не заворачивается.

Мэлоун пожал плечами и указал лучом фонарика на диван:

– Может, все же попробуете?

Она принялась водить по обивке руками, вверх-вниз, вверх-вниз, по всей длине старого дивана, двигаясь вдоль него. Замелькали образы, смутные, неразличимые. Размытая, мрачная акварель. Она присвистнула, пошатнулась, отдернув ладони, и Мэлоун подхватил ее, не давая упасть.

– В чем дело? – спросил он.

– Я словно оказалась в давке, в огромной толпе. Или на карусели, которая никак не может остановиться.

У меня голова закружилась, – робко призналась Дани, но тут же снова взялась за дело. Теперь она водила руками гораздо медленнее, пыталась различить цвета и формы.

– Схемы. Анатомия. Витрувианский человек Леонардо да Винчи, – отвечала она, но образ заключенного в круг человека с раскинутыми руками мгновенно рассеялся, и его место занял всхлипывавший интерн – Джейкоб? Ему не хотелось становиться врачом. Во сне он видел кровь, и отрезанные конечности, и гнойники, из которых сочились термины: кто-то – сам Джейкоб? – повторял их снова и снова монотонным голосом, словно готовясь к экзамену.

– Последним здесь жил Джейкоб, – сказала она. – Сибил ведь так сказала?

– Да. Джейкоб Бартунек.

– Он… несчастен. – Она сдвинула ладони чуть влево, но не увидела ничего, кроме размытого пятна множества воспоминаний. У нее в животе снова екнуло, и она отняла руки от обивки дивана.

– Что вы видите? – спросил Мэлоун.

– Боюсь, так ничего не получится. – Она закрыла глаза, стараясь унять головокружение. – Можно мне немного подержаться за вас?

– Подержаться за меня?

– Мне нужно что-то нейтральное, – прошептала она.

 – Можно мне взять вас за руки… пока в голове у меня не прояснится?

Он сунул фонарик в карман брюк и сделал так, как она просила, – взял ее ладони в свои. Ладони у него были шероховатые, костистые – как у отца, так он ей когда-то сказал. Казалось, он этим гордился – возможно, потому, что в целом мало чем походил на отца.

Его прикосновение мгновенно вернуло ее к реальности, а мрачные образы испарились, словно он их смахнул. Прежде никто никогда не держал ее за руки, если ей виделось что-то дурное.

Ей всегда приходилось успокаиваться самой.

– Так лучше? – спросил он, словно не знал, правильно ли все делает.

– Да. Гораздо лучше, – прошептала она и лишь плотнее сжала пальцы, чтобы он не выпустил ее рук из своих. – Еще минуту, пожалуйста. Вы ведь считаете, что когда я касаюсь вас, то выведываю ваши секреты, – прибавила она.

– Да, считаю. – Он произнес это спокойным голосом, но она почувствовала, как он плотнее сжал ей руки.

– Это не так. Я не читаю по коже и не слышу вашей одежды, когда вы в ней.