Пока ангелы спят

Потом спросил:

– А что там с художником? С Шишигиным?

– Возможные адреса его установили. Надо ехать проверять.

Петренко опять-таки записал, сказал назидательно: «Продолжайте там работать», – и нажал «отбой». Потом повернулся к Буслаеву, молвил вроде бы задумчиво:

– Так точно, товарищ подполковник, – вздохнул Буслаев.

Мы тряслись в автобусе, идущем по направлению к центру. Народу было немного, и мы уселись на диванчик сзади. Наташа настояла, чтобы я сел у окна, надвинул на лоб кепку (реквизированную у ее отца) и приклонил голову к ее плечу. «Лучше, чтоб тебя поменьше видели», – шепнула она мне. Я покорно устроился на ее плече – то ли мертвецки пьяный, то ли вдрызг влюбленный.

Автобус тащился медленно, в нем воняло бензином. Отвык я от общественного транспорта. Однако мою красненькую «копеечку» пришлось опять бросить – снова без призора, в чужом дворе. Умом я понимал, что поступаю правильно: слишком она приметна. А если меня разыскивают – то разыскивают и ее. И на ней, в отличие от меня самого, имеется номер. Однако сердце все равно обливалось кровью. Я чувствовал, что, когда и если мы с моей «Феррари» снова встретимся, она будет иметь полное право изо всех сил на меня обидеться. И выразить свою обиду самым пренеприятным образом: к примеру, заглохнуть посреди пробки где-нибудь на Тверской. Эх, да пусть глохнет – лишь бы только выбраться изо всей этой передряги!

За немытым стеклом автобуса расстилались скудные и скучные пейзажи Дмитровского шоссе. Наташа настояла пробираться в центр Москвы, не пользуясь метро. «В подземке слишком много милиционеров, – пояснила она. – Все, кто в Москве без регистрации живет, ездят наземным транспортом. Мне работяги-хохлы на даче говорили…» – «Думаю, милиционеры тоже об этом знают», – вздохнул я, но подчинился.

И вот теперь мы тряслись на автобусе маршрута двести шесть, свитер ее отца пахнул непривычным парфюмом, и Наташа вдруг спросила:

Я понял, о ком она говорила, потому что думал о том же самом.

– Есть еще вариант: он просто не успеет получить наши электрические письма и телеграммы.

– Тогда я приду к Пушкину завтра, тоже в пять. И буду приходить каждый день, пока… Пока не встречу его… Или пока милиция не остановит, – слабо усмехнулся я.

– А может ли он одновременно и испугаться тебя – и при этом все-таки не прийти?.. Убежать? Скрыться?

Я минуту подумал и сказал:

– Считаешь, что он из тех, кто любит рисковать? Смотреть, так сказать, опасности в лицо?

– Нет. Он осторожный. Очень осторожный. Но, по-моему, он очень любопытен. И не любит всяческих тайн – в смысле, чтобы они оставались нераскрытыми.

– А если он тебя не боится, – вдруг прошептала Наташа, – и к Пушкину не придет – это может означать только одно.

– Что он… Нет, не скажу. Пока не скажу.