Смертельный звонок [cборник]

— Милости прошу, — и голос такой, хоть в кино запускай, настоящий преподавательский, глубокий, звучный, — Елена Васильевна предупредила о вашем визите.

Анна Георгиевна пригласила их в крохотную, но сияющую, до скрипа чистую кухню, указала на венские стулья, для мягкости устланные плетеными ковриками. Тут было мирно, уютно, на окне полыхали герани, никаких сопливых электрочайников и кофеварок не наблюдалось и в помине. Уточнив, кто что будет, Алена принялась привычно хозяйничать: поставила на огонь чайник, принялась крутить ручку деревянной кофемолки.

Анна Георгиевна приступила к главному:

— Алена сказала, что вас интересует художественный портрет моих соседей и учеников.

— Вы правы, интересует, — подтвердил Гуров.

— Надеюсь, молодой человек, вы не рассчитываете на объективность? Вы же понимаете, что я пристрастна, как учитель, более того, классный руководитель. И не судья я ни Романову, ни Лайкиной.

— А нам именно и важны сугубо субъективные познания именно такого человека, как вы, — охотно пояснил Крячко, почти искренне.

— И позвольте сразу уточнить, — попросил разрешения Гуров, — судя по тому, как вы их называете, вы этот союз не одобряли.

Старая учительница вздернула черную бровь, глянула испытующе. Но насколько чисты были две пары этих глаз, настолько открыты и простодушны взгляды — ни тени насмешки, или, упаси боже, недоверия, — что она успокоилась и продолжила:

— Вы внимательны, молодой человек, быстро схватываете и делаете в целом правильный выводы Ваша правда, не одобряла, — она чуть пристукнула палкой, — и, как видите, оказалась права.

— Вы имеете в виду случившееся несчастье, — уточнил Станислав.

Анна Георгиевна величественно кивнула:

— Я имею в виду целую цепь несчастий. Видите ли, мой богатый профессиональный и жизненный опыт позволяет утверждать: любой наш необдуманный поступок — большой ли, малый, — непременно приведет к трагедии.

— Уж мне-то поверьте. Может, употребила громкое слово, но вы же не станете спорить с тем, что иной раз и сломанный ноготь — трагедия. Да-а-а… не стану отрицать, что Нина Лайкина — это моя трагедия, личная. Самая крупная и даже единственная педагогическая неудача, полная и безоговорочная.

— Все ли так плохо? — вежливо усомнился Гуров. — Вы не преувеличиваете?

— Нет. Более того, воспринимаю нашу встречу как попытку исправить то, что еще можно. Лет мне много, человек я одинокий, детей собственных нет. Денис — мой крестник, а с мамой его… она у нас медсестрой работала… мы старые приятельницы. Из этого понятно мое отношение к Лайкиной.

— Простите, — Крячко учтиво поднял ладонь, — Анна Георгиевна, не забывайте, что сами мы не местные и совершенно не осведомлены о взаимоотношениях внутри вашего социума. Нам детали важны.