Антология советского детектива-22. Компиляция. Книги 1-24

От дружков пощады не жди».

Я рванулся к Звягинцеву, но потом все-таки опомнился, остановился буквально перед его лицом:

— Неужели тебе, подонок, мало одной зуботычины?

Семен не отступился. Он отлично понимал, что формальное преимущество на его стороне.

— Вот, пожалуйста. Меня, значит, можно избивать, оскорблять, угрожать. А с него все это как с гуся вода. А все почему? Командир защищает своего дружка. Ну ничего, посмотрим. Это вам так, даром, не пройдет. Я сейчас иду в санчасть. Пусть мне окажут медицинскую помощь. А потом — к военному прокурору.

Все-таки подлости у Звягинцева оказалось больше, чем я думал.

Знает же, стервец, что о дружбе между мною и Демидченко не может быть и речи. Это для всех стало ясно, особенно в последнее время. И все-таки говорит о командире как о моем дружке. Расчет простой: насолить обоим, Демидченко — за три наряда вне очереди, мне — за зуботычину. Вася на слова Звягинцева о дружбе не реагирует, его это, по-видимому, вполне устраивает. При случае он может козырнуть: «Глядите, какой я справедливый человек. Заработал — получай, даже если ты мой друг». Удобная позиция.

— Вычистите карабин, а потом можете идти в санчасть, — сказал Демидченко.

— Значит, человек для вас ничто? — снова начал входить в свою роль Звягинцев. — Пусть гниет, лишь бы железо было в порядке. Ничего. Это мы тоже укажем, где следует.

— Только не пугайте.

— А зачем мне пугать? Я просто выложу еще кое-какие фактики, чтоб, значит, меньше измывались над честным человеком, и все.

— Это ж какие фактики?

— Тебе, командир, очень хочется знать?

— Умные люди говорят, что знания — это сила.

Звягинцев долго смотрел на своего командира, словно решал, стоит или не стоит продолжать начатый разговор.

По злобно-насмешливому взгляду Семена нетрудно было догадаться, что он что-то знает, но говорить пока не решается. И может быть, он так и промолчал бы, если бы Демидченко не спросил:

— Что, кишка тонка? На арапа берешь? — перешел Демидченко на «ты».

— Эх, командир, не хотел я говорить, да раз ты человеческого языка не понимаешь — тут уж пеняй на себя.

— Ты дружку своему три наряда дал?

— Заработал — вот и дал.

— А кто приказал снять с батарей изоляционную ленту?

Я посмотрел на Музыченко.

Его голова опускалась все ниже и ниже, глаза же продолжали упрямо смотреть из-под нависших бровей на Демидченко. У Петра взгляд выражал чувство негодования на человеческую подлость. Лев Яковлевич, стоявший рядом, хотел было что-то сказать, да так и застыл с приоткрытым ртом. В этот момент Танчук казался еще совсем подростком, который чутко реагирует на малейшую несправедливость.

— Вы, краснофлотец Звягинцев, — опомнился после некоторого замешательства Демидченко, — не перекладывайте с больной головы на здоровую.