Час бультерьера

Не слышу?..

Ступин молчит. Припорошенные опилками глаза в прорези капюшона лихорадочно моргают, кожа на переносице собралась суровой складкой, голова повернулась на голос, руки прекратили движение, левая остановилась на уровне многострадального желудка, культя прикрыла серую грудь.

– Догадываешься! – ответил за Ступина его недруг, взмахнув палкой с обломком на конце.

Обломок лезвия – мал и коряв, однако вполне пригоден для того, чтобы рассекать сухожилия и кромсать мясо. Этот обломок – знак свыше! По всем законам сопромата лезвие должно было переломиться у самой-самой кромочки.

Обломок-знак свидетельствует – самому небу угодно, чтоб в схватке равных победил раб божественного халифа.

Кусочек стали, который вот-вот окрасится в цвет крови ненавистного противника, рассекая воздух, поет заунывную погребальную песню. Маджнун выписывает восьмерки поющим обломком в прохладном предночном воздухе и приближается к ослепшему ниндзя, предвкушая долгожданную развязку. Ступин пятится, прихрамывая, все больше и больше сгибая колени, гнет все сильнее и сильнее спину, массирует единственной ладошкой желудок, трет культей глаза, моргает.

Хромая нога Ступина задела пяткой тугой целлофановый мешок со строительным мусором, ниндзя споткнулся, маджнун зверски вскрикнул, широко-широко размахнулся палкой со знаковым обломком на конце и...

И равнодушная пуля пробила навылет голову – с глазами навыкате, с оскалившимися ломаными зубами, с распухшими красными губами – «одержимого» предвкушением сладчайшего мгновения торжества божественной справедливости.

Напряженный, занесенный над простреленной головой кулак разжался, рукоятка с обломком лезвия о-камы выпала из дрогнувших в последний раз пальцев.

В выпученных глазах промелькнула тень лютой ненависти к коварному миру живых. «Одержимый» рухнул на колени и медленно завалился на спину, раскинув руки, глядя в обманувшие его небеса потухшими зрачками.

– Бы-ли-и-ин! – Ступин выпрямился, встряхнулся, смачно шлепнул культей по ладошке, нервно топнул хромой ногой, повернулся к поребрику, окружавшему периметр крыши. – Кто, блин горелый, стрелял? Какой, мать его в лоб, идиот?!

Над краешком поребрика промелькнула серая гибкая тень. Поребрик перемахнул сульса с пистолетом системы Дерягина в руке, его узкие глаза смотрели на психанувшего ниндзя удивленно, чуть виновато и с некоторой опаской.

– Семен Андреич, я только взобрался, гляжу – вы совсем плохой, а этот замахивается, и я...

– Головка от буя! Я тут, понимаешь, Оскара зарабатываю, актерствую на всю катушку, изображаю раненого Паниковского, хромого, слепого и жалостливого, а он, блин, пиф-паф и... Блин! Ты чего? Не мог ему в руку стрельнуть, если уж совсем невтерпеж было, а?!

– Семен Андреич, я не...