Час бультерьера

У нас в подъезде сидят новые консьержки, та бабка, которая пропустила Бультерьера, недавно уволилась. Я прохожу мимо консьержки и боюсь, что она скажет мне: вами, жилец, интересовался какой-то хромой. И еще, еще больше, я боюсь, что она забудет мне об этом сказать. Не могу же я сам попросить консьержку, звоните, мол, сразу в милицию, если заметите хромого с протезом вместо правой руки. Старуха... любая из четырех, которые дежурят у нас в подъезде, старая ведьма, примет меня за сумасшедшего и... И, наверное, она будет права... Я боюсь ее прямо спросить – заходил ли..

. Вы понимаете, как я буду выглядеть, если каждый день, возвращаясь домой, начну спрашивать про Бультерьера?.. Я боюсь, что он снова ко мне придет. Что он поджидает под дверью моей квартиры. Я стараюсь, скрываю свои страхи от людей, и я их ненавижу за это... За то, что мне приходится притворяться обычным... Я веду себя необычно, люди это замечают, и я себя ненавижу! Доктор, мне плохо, моя жизнь превратилась в ад», – откровенничал Шурик Иванов, лежа на жесткой кушетке в кабинете психоаналитика, коего с недавних пор посещал тайно, дважды в неделю, по вторникам и четвергам.

В голове вертелись строки Пушкина: «Не дай мне бог сойти с ума, уж лучше посох и сума...» – или у классика написано: «лучше тюрьма»?.. А хоть бы и тюрьма, все лучше, чем дрожь в коленях и учащающееся сердцебиение на отрезке от загона со змеей-консьержкой до лифта. Вчера, когда Шурик возвращался домой сразу после визита к доктору, и колени дрожали меньше, и сердце стучало реже.

Доктор просил Шурика раз за разом пересказывать все подробности встречи с хромоногим садистом. Доктор добивался, чтоб этот пересказ стал рутиной, лишенной всякой эмоциональной нагрузки.

Психоаналитик объяснял, дескать, если б Иванов сумел заново, хотя бы в воображении пережить былой кошмар, то пренепременно избавился бы от последствий психотравмы. Доктор-психоаналитик успокаивал. «Раз вы, Саша, – вещал сердобольный добряк-старикан бархатным голосом, – признаете наличие у вас психических отклонений, то одно это свидетельствует о вашей, батенька, вменяемости. Настоящие сумасшедшие считают себя адекватными, нормальными людьми».

Следуя советам психоаналитика, Шурик разрешил себе бояться.

И вчера, в четверг, и сегодня, в пятницу, выходя из лифта, направляясь к бронированной двери в свою квартиру, он поддавался страхам. Но вчера, после общения с врачевателем душ, страх все-таки был пожиже, терпимее.

Сердце рвалось из груди, стучалось: «Тук-тук, выпусти меня, я боюсь оставаться под ребрами, их может сломать Бультерьер!» И морзянка сердца в висках сделалась громче. Сердце как бы растроилось – два сердечка колотят в височные доли, одно большое, распухшее бьется в грудной клетке – тюрьме.