Девятный Спас

Да и Мюльбаха этого, будь он неладен, даже если выживет, сначала подлечат, а потом всё одно повесят. Российский закон к поединщикам безжалостен.

Пришло в голову вот что: выволочь тело из сада в переулок. Мало ли? Может, немца разбойники зарезали.

Алёша взял хрипящего лейтенанта под мышки, поволок. Спохватился, что нельзя оставлять плащ с треуголкой. Подобрал. Снова поволок.

Немец был тяжёлый, от тряски вскрикивал, поэтому тащить его нужно было плавно и с остановками. Мелькнула мысль: не прикончить ли? Всё равно ведь пропадёт, а с мёртвым телом проще. Но тогда получится, что прав Мюльбах и нет у русского офицера чести…

— Погоди ты, погоди.

Не шуми! — Алёша тянул раненого по дорожке, поминутно озираясь, далеко ль ещё до забора. — Оба пропадём. Я вот тебя к доктору… Выбраться бы только.

Боялся, что придётся и полуживого человека, будто тюк, через ограду переваливать, но на счастье в заборе была калитка на щеколде. Ещё один рывок, и дуэлянты оказались в переулке, вне дворцовой территории.

Хвост экипажей, доставивших гостей на ассамблею, загибаясь из-за угла, тянулся и по переулку, но калитки, хваление Всевышнему, не достигал.

Здесь, на отдалении от внутреннего двора, приткнулись повозки поплоше, принадлежавшие людям небольшого достатка и негордого звания.

На самой последней из них, по виду мало отличавшейся от обыкновенной телеги, кучера не было. Должно быть, отошёл поболтать с другими возницами.

Алёша увидал в этой счастливой оказии Божий промысел.

Повозку надобно отогнать в тёмное место. Кладем туда раненого, везем берегом в Немецкую слободу, там гошпиталь. У ворот лейтенанта выгрузить. Крикнуть, непременно по-немецки, что подобрал-де раненого на улице.

Никто не догадается, что привёз русский, бегству доброхота не удивятся — кому охота за своё же милосердие с туземной полицией объясняться. А выживет шваб или помрёт, это уж воля Божья.

Самому после этого скорее гнать назад во дворец. Ежели повезёт, князь-кесарь хватиться своего адюшана не успеет…

Вдруг у Мюльбаха изо рта выдулся кровавый пузырь и лопнул. Раненый вцепился Попову в запястье, вытаращил невидящие глаза и просипел:

— Экселенц? Я лейтенант фон Мюльбах, нарочный от герра королевского секретаря…

Видно, швабу прибредился посланник, к которому он скакал столько дней.

Жалея бедолагу, Алексей похлопал его по щеке: успокойся.

— Я скакал десять суток из самого Могилёва… Вот потайная шкатулка… В ней письмо…

Он стукнул себя по левой стороне груди. Раздался глухой стук.

В горле у курьера заклокотало, голова откинулась назад. Пальцы, сжимавшие Алексею руку, ослабели. Кончился! И дыхания нет…

Теперь везти в Немецкую слободу незачем. Перекрестившись и закрыв покойнику веки, прапорщик выпрямился.

Можно было возвращаться на ассамблею.