Девятный Спас

— Спускайтесь, господа, в сад. Я буду с вами чрез минуту.

Едва Попов с Микитенкой вышли, Петя бросился к кузине, схватил её за руку.

— Лицо-то лицо! — воскликнул он то ли враждебно, то ли просто возбуждённо. — Вот и время настаёт!

— Какое время? О чём ты?

Он, не отвечая, подтащил её к балкону.

— Раскраснелась-то как! Выйди на свет! Покажись!

Он повелительно толкнул её в грудь. Чтоб удержать равновесие, княжна шагнула назад и оказалась на балконе, который недовольно скрипнул, но рухнуть не рухнул — переосторожничали каменщики.

— Ты что? — млея, спросила Василиса.

 — На себя не похож…

Поцелует, сейчас поцелует, мелькнуло в голове. Или ударит? По Петиному виду можно было ожидать и первого, и второго. Она оглянулась, не пялятся ли на них из двора.

Там было почти пусто. Лишь какой-то мужик, большой и бородатый, сидел на смешной кургузой тележке и снизу глазел на господ. Василисин взор скользнул по нему мельком. Наверное, торговец или мастеровой, привёз что-нибудь по хозяйству.

Василиса повернулась к Петруше, который смотрел на неё, закусив нижнюю губу, и не двигался. Чтоб подугасший огонь ревности запылал ярче, княжна мечтательно произнесла:

— А хороши молодцы оба, не правда ль? Вот повезёт девам, к кому такие посватаются…

Огонь полыхнул так, как ей и не мнилось.

Воскликнув неразборчивое, неистовое, Петя снова толкнул кузину в грудь, гораздо сильней прежнего.

Василиса ударилась спиной об ограду, та качнулась, не выдержала, обвалилась.

— Петруша! — отчаянно взмахнула руками девушка, пытаясь устоять на краю. Он смотрел на неё остановившимся взглядом. Мог подхватить — и не подхватил. Должно быть, сам растерялся. Княжна с криком полетела вниз, на каменные плиты.

А тут ли стал Илья да на резвы ноги,

А крестил глаза на икону святых отцов:

— А слава да слава, слава Господу!

А дал Господь Бог мне хожденьице,

А дал Господь мне в руках владеньице.

Все эти годы Илья не терял её из виду. Как можно?

Нечасто, но и не очень редко тот самый коробейник, что хаживал торговать на оба берега Жезны, приносил в Москву из Сагдеева скупые весточки. Ильша сильно опасался опекуна, проклинаемого половиной Москвы душегуба, но, видно, и душегубам не чужды обычные человеческие чувства. Известия, доходившие из поместья Милославских, были скупы, однако из них следовало, что девочка жива и здорова.

Потом Зеркаловы оттуда съехали, Ильше на сердце стало поспокойней.

Часто, особенно зимними ночами, одинокий калека вспоминал, как сиживал возле своей спящей царевны. Может, это и было счастье, о котором сказывают сказки: когда на душе мир, покой и, главное, понимаешь свою нужность на свете.

А месяца два, что ли, назад коробейник приехал и говорит: нет её там больше, к дяде переехала.

Снова стало тревожно.