Девятный Спас

От горьких мыслей, от злобы на свою дурь, Ильша снова треснулся затылком со всей мочи. Аж в черепе загудело, а в шею кольнуло что-то острое. Он пощупал — уколол палец, до крови.

Это же Василисина булавка, которой она своего лыцаря пожизненно пришпилила! Правда, недолгой у него, дурака, оказалась после этого жизнь…

Вынул Ильша дорогой подарок, чтоб последний раз полюбоваться бирюзой в цвет Василисиных глаз. Поглядел на заколку, поморгал, сказал себе:

— Так это ж, тово-етова…

Свободной рукой почесал всё ещё гудевший затылок. Пощупал замок на поясе.

Дык булавкой, ежели согнуть, замок, чай, открыть нетрудно будет?

Но и после этого мастер ещё колебался.

Пальцы никак не желали гнуть милый дар.

А пропитанный масляным составом шнур прогорел уже больше, чем на две трети. Времени оставалось едва-едва.

Хоть и жалко, согнул Ильша заколку крючком, стал шуровать в скважине. Замок на поясе был собственного сочинения, отмычкой так просто не откроешь, даже зная секрет. Никак не получалось подцепить язычок, а фитилёк-то не мешкал — знай себе потрескивал, подбирался уже к самой бочке.

Наконец щёлкнуло. Замок раскрылся, цепь упала наземь.

Добежать до выхода из подкопа Ильша теперь не доспел бы. Ноги вдесятеро резвей, чем у него, и те бы не донесли.

А только зачем бегать? Недаром говорят: в ногах правды нет.

Перед глазами у теряющего сознание Алексея всё плыло, раздваивалось. Он уже не мог удержать равновесия, даже стоя на четвереньках. Завалился боком на землю, однако всё ещё совал кулак в глотку, пытался вызвать рвотную судорогу.

Бедру, на котором Попов лежал, было больно, что-то в него врезалось. Это мешало сосредоточиться на единственно важном, что могло сейчас спасти Алексея.

Он сунул руку в карман, нащупал бутылочку. Что это?

В недоумении отвернул крышку, нюхнул — ну и гадость!

Сквозь заполошное метание мыслей вспомнилось: это бальзам для убеления кожи, Василиса дала. До чего ж, однако, противен! С души воротит. Ах!

Осенённый спасительной идеей, Лёшка жадно, до капли влил в себя гадостную мазь на птичьем помёте. И благое событие свершилось. Гвардии прапорщика, а армейским чином майора в сей же миг преобильно, неостановимо вытошнило.

От нутряного рыка и желудочного сотрясения он и не услышал дальнего грома, прокатившегося над спящей Москвой.

До подвала, правда, шум донёсся глуховато, не отчётливо.

Минуту спустя на лестнице раздались шаги. Это спускались слуги — кончать шпиона. Опоенного московита они застали сидящим на земле. Вид у него был нехороший, а одежда смотрелась и того хуже.

— Слабое у русских брюхо на портер, — сказал старший валет. — Ишь, облевался весь.

— Давай его не прирежем, а удавим, — предложил второй. — Тут и без крови вон сколько грязищи.

Попов поднёс к лицу руку.