Девятный Спас

Срамнов-то ныне, хоть мала птаха, а высоко залетела. Пойдёт он к вам за семишник в день ломаться, а ещё за свои старания и спасибы не дождешься…

Толмачу перед иностранцами тоже было неудобно. А тут еще цесарский фрязин с неудобнопроизносимым именем насмехаться стал:

— Руськи паляч совсем плёхо. Надо из Вена хароши паляч звать, много талер плятить.

Умел, оказывается, шпажный учитель по-русски, сколько нисколько.

— Господин ди-Гарда к языкам большой талан имеет, — кисло молвил Колобов. — Пока из цесарской земли сюда ехал, говорить и понимать изрядно выучился.

«Ох, наябедничаешь ты на меня, крысиный хвост», — подумал про толмача Ипатий и, впав в чувственное расстройство, сказал, чтоб цесарец не кичился:

— Еще неизвестно, какие вы сами-то мастера. Много всяких понаехало, иные лишь вино трескать здоровы.

Ди-Гарда осклабил белые зубы, над которыми перышками торчали два рыжеватых усика.

— О, господин дияк, это, мы можем вам цайген… мостраре… Показать.

Он скинул куцый камзолишко, тряхнул манжетами и плавным, почти девичьим движением вынул из ножен шпагу. Остальные чужеземцы попятились, чтоб не мешать.

Размяв кисть (клинок описал в воздухе три свистящие восьмёрки), цесарец оглядывался вокруг. На чём бы явить ловкость. Наконец придумал.

Встал раскорякой: одна нога согнута, другая, прямая, отставлена назад.

Ка-ак притопнет, ка-ак стукнет каблуком! Подскочил вверх, на добрых полсажени, в воздухе вокруг оси провернулся — и не впереруб, а точнейшим, игольным ударом пронзил верёвку, подвешенную к шкиву. Бесчувственный преступник мешком повалился на пол.

Иностранцы зачем-то пошлепали ладошами, и громко — Ипатий с писцом от неожиданности шарахнулись.

— Это называется делать аплодисман, — снисходительно объяснил им Моська. — Сиречь знак одобрения изрядности в искусстве.

— В рожу бы ему за такое искусство. Веревку, казённую вещь попортил…

Чёртов цесарец на это сказал что-то своим — похоже, обидное для Ипатия. Те заржали, и Моська, иуда, тоже улыбнулся.

Потом они промеж собой ещё немножко поговорили, и ди-Гарда сказал:

— Мои товарищи тоже желяют показывать свой искуесьтво. Но их искуесьтво такой, что в дом нельзя. Надо ходить улица.

Он сам себя перевёл, и француз с немцем снова загоготали.

Стало дьяку любопытно. Пока еще медлительный Фимка верёвку сменит, пока вопрошаемый очухается, это всё одно ждать. А тут будет, что жене рассказать.

Очень быстро-то не получилось.

Француз Сен-Жиль пошёл в казарму за ящиком с пистолями. Немец попросил принести из караульной десять фузей. Дотошно осмотрел стволы, замки, прицелы. Три велел заменить.