Девятный Спас

Ну, а если получится в Сагдееве заветное добыть, тогда… Тогда обитать Зеркаловым во дворце, едать-пивать на золоте, разъезжать не в седле — в карете с зеркальными стёклами.

Клюевка была деревенькой плохонькой, стоявшей на скудных землях. В лучшие годы староста выручал с проданного урожая много двести рублей, да и тех Автоном себе не брал, велел тратить на сына.

Но когда завидел на косогоре серые убогие избёнки, освещенные закатом, показалось — град небесный в златом сияньи.

Взбодрив взмыленную кобылу татарским посвистом, Зеркалов поднёсся к островерхому господскому дому размашистой наметью.

Соскочил с седла, взбежал на высокое перильчатое крыльцо.

Навстречу семенил Минька Протасов, староста, вытирая с трясущихся губ кашу. Приезд барина застал старика врасплох, за вечерней трапезой.

— …Радость-то, радость… — лепетал он, с ужасом глядя на Автонома Львовича.

— Петруша где? Здоров?

Приехавший нетерпеливо заглянул под низкую притолоку в одну горницу, в другую.

Минька нырнул в боковую дверцу, привел оттуда худенького мальчонку в чистой белой рубашке, перепоясанной узорным ремешком. Разглядеть получше в тёмных сенях было трудно.

— Я это, тятя твой… — Голос у Автонома дрожал и рвался. — Пойдём на свет, поглядим друг на дружку.

Бережно, будто великую драгоценность, взял сына за тонкую вялую ручку, повел на крыльцо. Тот головы на отца не поднимал. Робел — понятно.

Автоном сам перед сыном на корточки присел, впился взглядом.

Бледное личико под стриженными в кружок золотыми волосами было не оробевшим, а безучастным, пустым. Ничто в этом безмолвном сонном отроке не напоминало крохотного младенчика, с которым Автоном Львович простился девять лет назад, перед роковой поездкой в Троицу.

Лишь глаза были того же невиданного лилового оттенка. Но смотрели они мимо Зеркалова. Куда это?

Отец растерянно оглянулся. На карлу, спускавшего со стремени свою короткую ногу, вот куда.

— Яшка это, холоп мой. Ты его не бойся.

Однако непохоже было, что Петруша боится. Взял и перевел взгляд с Яхи на красный полукруг солнца, уползавшего за край земли.

— Он этак может и час, и два, на небо-облака смотреть, — тараторил за спиной Минька. — Или сядет у окна, целый день сидит.

Не позовешь кушать — сам не попросит…

— Мой сын что… малоумен? — Зеркалов взял старосту за плечи, спрашивал же шёпотом. — Головой хвор?

Перед глазами у Автонома расплывались и лопались круги, то чёрные, то белые. Нет, не могло быть, чтоб мальчик народился дурачком блаженным!

— Погодь! Ты же писал, учителя к нему ходят?

— Ходили… Сначала дьячок. Бился-бился, а Петруша ни гу-гу, ни полсловечка. Розгой-то его, как других, нельзя, ты это строго заказал. А без розги как спросишь? Я дьячку говорю: долдонь своё.