Империя «попаданца». «Победой прославлено имя твое!»

А так, запросто гадость жрать, когда еды навалом?! Это они от безделья маются! Тот повар, француз, что им суп варил в Петербурге?! Убить мало за такую стряпню! Разварил очищенные луковицы до лохмотьев, гренок накидал в кастрюлю немного, как шлюпок после кораблекрушения, – и пожалуйте, господа, кушать. Они вчетвером его самого заставили всю кастрюлю съесть – бедолагу потом неделю пучило. Зато урок впрок пошел – дурью повар больше не маялся, перешел на мясо и осетрину…

В душе внезапно проснулся рассерженный кот, взвыл гнусным и противным мяуканьем.

Еще не понимая, что произошло, но доверяясь инстинкту, Алехан отвалился в сторону и перевернулся на спину:

В камень, на котором он только что лежал, со скрежетом ударились две стрелы, с сухим треском сломались древки. Рядом захрипел казак, выворачивающий душу стон заставил Алехана обернуться.

Кузьма дергался на полсти, из-под бороды торчала длинная стрела с черным оперением. Казак выпучил глаза, изо рта хлынула кровь, он силился что-то сказать. Но снова взвыла душа, и Алехан отпрыгнул от станичника и вскинул винтовку, пока не понимая, куда нужно стрелять:

– Ох, твари поганые!!!

Казака пронзили две стрелы, прямо в грудь попали – станичник распластался на камнях, тело несколько раз дернулось и застыло.

Еще одна стрела чиркнула Алехана по волосам, и только сейчас он понял, откуда стреляют по нему колоши. Холодея в душе, он обернулся и посмотрел вверх.

– Все, писец! Пропал! – Только и промолвил гвардеец, машинально вскидывая винтовку и с отчаянной безнадежностью понимая, что жить ему осталось считаные секунды.

Только бы успеть хотя бы одного врага с собой прихватить…

Русский лагерь гулял, хорошо гудел, как могут оторваться лишь наши мужики, пусть и одетые в военную форму. И как не погулять – супостатов изничтожили, вражеских войск и за три перехода нет. Отчего ж не отметить победу?! Тем паче бочонки с водкой по приказу самого царя служивым выкатили и щедро каждому из ковшей наливают.

И закуска знатная прилагается – на десятках горящих костров крутили на вертелах пригнанных молдаванами молодых бычков. Подходи смело, отмахни любой приглянувшийся кусок да порадуй душеньку…

Вот только у Петра радости на душе не осталось.

Он объехал поле сражения. И сейчас Петр верил тому, о чем говорил старый священник, – он живет за других. И чтобы этот мир стал лучше того, в котором жил раньше, с его изломанной судьбой, вечным рабством, неважно, крепостное оно или сталинско-колхозное. С революциями, с террором, с льющейся реками кровью…

Только сейчас он осознал, какую чудовищную ношу попытался на себя взвалить.