Империя «попаданца». «Победой прославлено имя твое!»

И жена вся дрожала, прижавшись к нему и цепко обняв руками за шею, так крепко, будто опасалась, что он вывернется из ее рук и исчезнет, и шептала по-немецки такие горячечные слова, что Петр почувствовал, что сходит с ума от охватившего его желания.

Ничего не видя, он нес жену в спальню чисто автоматически, ноги знали дорогу, а сам прижимал к себе мягкое тело. Ее теплые губы целовали щетину на его щеках, а слова расплавленным воском падали в душу:

– Мое солнышко, как я тебя заждалась!

Фрейлины порскнули от дверей опочивальни, лакей еле успел открыть перед ним створки, иначе бы Петр вынес бы его вместе с ними пинком.

Он только оглянулся на секунду – верный Денисов понимающе мигнул глазами, одним жестом разогнав придворных, и положил ладонь на рукоять сабли, как бы говоря: «Не беспокойся, царь батюшка, сюда войдут только через мой труп», а другой рукой бережно и наглухо прикрыл за царственной четой тяжелые дубовые створки.

– Като! – только и прохрипел Петр, положив жену на широкое супружеское ложе. И больше ничего не сказал – все слова были запечатаны ее жгучим поцелуем. Обезумев от терзавшего его желания, и откуда только сила взялась, он ухватился пальцами за платье и рванул, издав животный вопль.

Ткань с треском разошлась, открыв глазам восхитительную грудь, в которую он тут же впился губами…

– Мы обезумели, муж мой…

Голос Като прозвучал с такой восхитительной хрипотцой, что Петр разом очнулся от наваждения. Вот только сожаления в нем не было, одно ликование. Да и жена еле сдерживала рвущуюся наружу радость. Одеяло было откинуто, горячее женское тело обжигало, и Петр начал мучительно соображать – это когда он успел раздеться, разобрать кровать и разоблачить женушку ненаглядную.

Чуть повернув голову, он жадно поцеловал жену, которая не менее страстно ему ответила, и с трудом оторвался от горячих губ и, всмотревшись в свою любовь, невольно закряхтел – у Като были вспухшие губы, шея, плечи и грудь в багровых пятнах засосов, с красными следами от его пальцев.

Покосившись на пол, он заметил разорванные ошметки платья и свою одежду, щедро разбросанную по ковру. Судя по золотистым блесткам рассыпавшихся кружков, мундир он снял, отрывая пуговицы с корнем.

– Прости, – только и сказал, показав рукой на пол.

Като тихо засмеялась в ответ, еще крепче прижалась, закинув горячую ногу ему на живот.

– Изголодался ты, мой родной! – тихо, с волнующим придыханием прошептала женщина и чуть громче добавила: – Знал бы ты, как я по тебе соскучилась?! Вдыхаю твой запах и не могу надышаться. Я тебя сама вымою, можно?! И поесть надо, как же я за…

– Лежи, – он придержал рукой вскинувшуюся жену.

Сам понимал, что разит от него потом за три версты, и немудрено, сколько дней и ночей провел в дороге.