Империя «попаданца». «Победой прославлено имя твое!»

Рядом с Гудовичем, напряженно хмурившим брови, топтались два трубача с золотыми полосками нашивок на плечах.

Адъютанты немедленно стали надевать на Петра кирасу, щелкнули застежки пряжек. Стало тяжеловато, но Петр искренне радовался, что он не один такой – на Гудовича тоже навьючили железо. И понятно – императора и генерала надо беречь…

На дороге показались бешено несущиеся всадники – он узнал своих гусар и казаков, всего с десяток, и машинально отметил про себя, что половина из дозорной группы заманивания отсутствует.

А за ними наметом неслись гусары в таких же дурацких колпаках, но в темно-красных ментиках.

На глазах Петра чуть отставшего казака сбили с коня выстрелом. Донец, раскинув руки, упал на дорогу и был тут же затоптан копытами коней разъяренных преследователей.

Петр сжал кулаки и прыгнул в седло. Краем глаза он отметил, что Гудович поднял руку и что-то скомандовал. И тут же взревели горны пронзительным, разрывающим душу, сигналом. И завертелось…

С хэканьем, держа палаши над головами коней, на пригорок выскочили драгуны и, огибая с двух сторон дозорных, со всего маха врубились в тонкую цепочку преследователей, буквально размазав первые три десятка вырвавшихся вперед гусар по дороге.

Надо отдать должное темно-красным – они не сделали попытки развернуть лошадей, и более полусотни гусар с ходу врубились в его голштинских драгун.

Правее и дальше тоже было весело – «канарейки» и донцы накинулись коршунами на мятежников. Вдоль всей дороги пошла безжалостная резня. И не могло быть иначе – более двухсот гусар и казаков внезапно обрушились на втрое меньшего противника, к тому же пойманного в преследовании и не успевшего развернуться для боя.

И потому пошла не схватка, а нещадное избиение.

Петр подобное видел только в кинофильмах, но никогда там не показывали такого ужаса – стоны, рев, ржание, звон клинков и дикие крики умирающих, когда душа с болью вылетает из тела. И запах крови, осязаемый запах, который будоражит душу, пробуждает древние хищные инстинкты.

Такого он не испытывал даже в Афганистане, хотя и там проливалась кровь и бил по носу запах пороха. Но там было намного слабее, а здесь будто накинули одеялом, и все – нет ничего, только появляется в душе жестокая свирепость, выпускает когти древний, крови алчущий зверь…

С десяток красных гусар вырвались из кровавой круговерти схватки и устремились на отчаянный прорыв, когда даже лошадей терзают до бешенства.

Лишь бы вырваться, уйти, спастись из этого кровавого безумия.

Ими командовал рослый офицер в конногвардейском мундире, единственный такой среди гусар. Избрал он только один оставшийся путь к спасению – промежуток между голштинскими драгунами и гусарами.