Жестокая любовь мажора (СИ)

Пытаюсь оценить, как выгляжу, но голова такая мутная, что я не способна даже понять, какое сейчас мое лицо: уставшее, расстроенное или наполненное ужасом моих собственных переживаний?

Перед тем, как я пойду за сыном, это последнее, что мне нужно. Однажды я пообещала себе, что мои проблемы — только мои, и его они не должны касаться никоим образом.

Поэтому я всегда соблюдаю ритуал после смены в клубе, прежде чем забрать ребенка у соседки, — иду в душ.

Я стараюсь смыть все с себя в физическом и духовном плане.

Грязь, запахи и проблемы, с вытекающим плохим настроением. Оно бывает таким после тяжелых смен с мудаками.

Но дневную работу я пока позволить себе не могу.

Во-первых, с маленьким ребенком неохотно берут, боясь перспективы вечных больничных, а во-вторых, наша очередь в детский сад подойдет только в следующем году.

А пока я плачу символическую плату своей соседке-пенсионерке за услуги няни и пашу по ночам, чтобы хоть как-то свести концы с концами.

Все мои накопления и сбережения одним прекрасным днем испарились в воздухе. Пара минут разговоров с мошенниками — и они вывели с карты все, что я сохранила с тех самых денег, которые мне вручила мать Багирова и, спустя девять месяцев, родная бабушка Кирилла.

У судьбы плохое чувство юмора, ведь эти деньги она дала мне заодно и на возможный аборт.

Но об этом я и не думала, пока не испугалась, впервые почувствовав, как кто-то шевелится внутри меня.

Я решила это какое-то пищевое расстройство или что-то в этом роде.

И ошиблась. Очень сильно ошиблась.

Помню, как пошла к врачу, и расплакалась, услышав о том, что забеременела.

В тот момент я испугалась по-настоящему, потому что была совершенно одна и совершенно ничего не знала о материнстве.

Однако срок уже был большой и аборт было делать нельзя.

Сейчас меня воротит от одной только мысли, что тогда я бы согласилась на это убийство.

До сих пор себя ненавижу за то, что допускала возможность избавиться от своего ребенка.

Как бы тяжело мне ни было, Кирилл — единственный лучик света в моей жизни, и только он помогает мне двигаться дальше.

Он делает меня сильнее.

И я больше не одна.

Почувствовав себя немного лучше, я выхожу из ванной и осторожно крадусь по скрипучему полу длинного коридора общежития.

Бросаю взгляд на громоздкие настенные часы. Пол четвертого. Обычно я забираю сына в семь утра, но сегодня все набекрень.

Тихонько стучусь. Если баба Люся не откроет, зайду попозже.

Но за дверью слышится какое-то движение. Затем — шарканье тапочек и только потом я слышу, как она отодвигает щеколду и, прищурившись, выглядывает в щелочку.

— Баб Люсь, это я, — шепчу и натягиваю улыбку.

Она тут же распахивает дверь шире.

— Ой, Алиска… а ты чаво это так рано? Случилось чаво?

— Да нет, баб Люсь.