Пешка в большой игре

— Когда думаешь выходить на связь со Смитом?

— После закрепления знакомства. Дня через два. Послушайте дальше про этого Каймакова…

Асмодей чувствовал себя первооткрывателем. Он сам установил адрес объекта разработки, проследил маршрут к дому, контрразведчики только организовали операцию знакомства.

Теперь он с упоением рассказывал о привычках Кислого, его манере поведения, обстановке в квартире, пересказывал беседу за совместной выпивкой.

Межуеву и Григорьеву всё это было хорошо известно, а пресловутая беседа даже записана на аудиокассету. Но высказывать осведомлённость нельзя и уклоняться от беседы непедагогично: агент должен высказаться.

Поэтому они внимательно слушали Асмодея, задавали вопросы и хвалили за оперативное мастерство. Это способствует укреплению психологического контакта.

Капитан Иванченко бился всерьёз, как и подобает офицеру. Схватка была не шуточной, с криками, стонами и кровью. Крепкие руки сжимали его в железном захвате, ноги то и дело взлетали в воздух — таким броском стоящий «на мостике» борец сбрасывает наседающего противника.

Капитан держался. Он прижал белокурую голову к подушке, чтобы не получить ещё один глубокий укус, и мощными толчками противодействовал попыткам подбросить себя к потолку. И он сам, и бьющееся под ним сильное гладкое тело Любаши были мокрыми от пота, оба тяжело дышали, словно после пятикилометрового кросса, но капитан из предыдущего опыта знал, что сумеет выдержать восхитительный марафон, требующий сосредоточения как физических, так и душевных сил.

Концентрация энергии и внимания была столь высока, что Иванченко не сразу отреагировал на отмеченное боковым зрением движение в комнате, даже когда он повернул голову и увидел небритого лохматого мужика, собирающего в охапку его мундир и Любины вещи, то не прекратил своего занятия и, как загипнотизированный, произвёл по инерции не менее десяти фрикций, становящихся, правда, всё слабее и слабее.

Лишь когда вор выбежал из комнаты, капитан разъединился, разорвал захват и мгновенно оказался сброшенным на пол, но тут же вскочил, уже приходя в себя и пытаясь сообразить, что надлежит делать в такой ситуации. В голову ничего не приходило. Люба продолжала дёргаться и протестующе стонала. Он знал: около пяти минут она не сможет говорить.

Зато разговор раздался в прихожей, и два милиционера ввели лохматого мужика, который вяло вырывался.

— Сейчас глянем, что ты здесь натворил…

Майор осёкся и огляделся. Голые, без занавесок, окна, пустая комната с широкой тахтой и двумя стульями. Посередине стоял Иванченко в одних форменных зелёных носках. Вид он имел далеко не геройский, и даже внушительное мужское достоинство, секунду назад готовое к действию, обвисло жалким, сморщенным стручком.