Ритуал последней брачной ночи

У кого и зачем? А если Киви «обещал, что ничего не всплывет», значит…

— Сколько? — продолжала доставать меня Эта Сука.

— Мне не нужны деньги, — сказала я, балдея от собственного благородства.

— Хотите меня посадить? — Она вдруг улыбнулась мне просветленной улыбкой японского камикадзе и дернула за один из канатов.

Люлька затряслась как осиновый лист, и я — вместе с ней. Как я могла забыть, что меня всегда тошнит от высоты? Даже от высоты кровати…

И снова мой хромой эстонский привел ее в чувство. Чарская боялась этого языка до умопомрачения. И не просто боялась — она заискивала перед ним! Уж не потому ли, что на нем, на время отложив свою виолончель, щебетал Олев Киви? Олев Киви, который знал о Полине Чарской что-то такое, о чем я могла только догадываться.

Люлька перестала ходить взад-вперед, и Чарская, (святой боже, где операторская группа, чтобы заснять эту укрощенную гидру?!) аккуратно сложила руки на коленях. Прямо тебе Мария Магдалина в смотровой гинекологического кабинета.

— Значит, Олев обещал передать вам кассету, так? — решила я зайти с другого бока.

«Вена, — кузнечным молотом застучало у меня в голове.

 — Вена, Вена, Вена. Вена — любимый город». И тот счастливый месяц в самом конце прошлого года, когда Чарская избавила от своего присутствия всю желтую прессу…

— Похоже, Вена дорого вам обходится, — я не сказала ничего нового, я просто слегка перефразировала пассаж из ее собственного интервью.

А какой эффект, надо же! Чарская покраснела, потом побледнела, потом осторожно выпустила дрессированную слезу из-под века (этот эпохальный кадр можно было смело делать заставкой сериала!), допила водку и отчеканила:

— Я уже заплатила по всем счетам.

Я вернула драгоценности. Все до единой. И потом, это только мое дело. Мое и Олева. Вы-то здесь при чем?

И только теперь меня осенило! Разрозненные куски сложились в мозаику с явным криминальным уклоном. Скорее всего Чарская сперла у Киви какие-то побрякушки в Вене, едва лишь утвердившись на должности любовницы. И у этой кражи были свидетели. Свидетели с камерами наперевес, и отнюдь не такие пугливые, как эта сериальная труппа лилипутов. Запугать их матерными криками или уволить со службы за плохо нанесенный грим — невозможно.

Остается только смиренно просить об амнистии.

Но каков покойный виолончелист!

Олев Киви даже после смерти не переставал удивлять меня, он сверкал все новыми и новыми гранями. И, как оказалось, драгоценными…

— Боюсь, что вы не все вернули, Полина. — Я достала свой блокнот и не спеша раскрыла его: как раз на испещренной проткнутыми сердцами странице.

— Что значит — не все? — взвилась Чарская. — Вы соображаете, что говорите?!

— Вполне.