Штирлиц, он же Исаев

Перед тем как покинуть родной дом, Ульян долго ходил по комнатам: обошел зало, аккуратно расправил складки на белой, с атласной бахромой скатерти, полил герани, стоявшие на подоконниках, проверил, хорошо ли заперты ящики в комодах, и поправил большой лист фотографических портретов родни, который висел под стеклом в простенке.

– Ульянушка, ты че? – тихо, дрожащим голосом спросила жена. – Че ты?

– Пшла, – тихо ответил он. – Пшла отсель…

«За что ж нас зверьями делают? – думал он. – За что в тайгу отжимают?»

– Ульянушка, – снова позвала жена, – там уж все ожидают нас.

Пойдем, Ульянушка. Во двор повозки пришли.

Пружинисто поднявшись, он перекрестился на образа, потом снял одну икону и передал жене:

Когда повозки выехали на улицу, Ульян достал из мешочка две большие самодельные бомбы, спрыгнул с повозки, передав повод Фросе, и быстро побежал к дому. Осторожно разбил стекло в окне, сорвал кольцо и, опустив бомбу в зало, лег на землю. Через несколько мгновений дом его словно бы вырвало: разлетелись рамы, соскочила с петель дверь, понесло тяжелым, желто-бурым дымом.

Тарыкин после спросил его:

– Путь трудный, а я на ненависть не был заряжен.

Теперь бездомный я, пуповину порвал, терять неча.

И пошли люди Калганова и Тарыкина через Сибирь.

И прошли они так больше тысячи верст, и подходили к Иркутску, как раз к тому месту на тракте, по которому ехали в старенькой машиненке Шелехес с Владимировым.

Осип Шелехес заехал за Владимировым: он должен был отвезти старика в третью бригаду – читать лекции красноармейцам.

Как обычно, Владимиров пилил Осипа:

– Был прекрасный учительский институт, так нет – давайте перекорежим на новый лад и назовем «наробразом».

Дикобраз – наробраз! За три года вы учителя из неуча не сделаете! Вы получите всезнаек! Осип, ты слушаешь меня?

– Не очень, – ответил Шелехес: мысли его были в Москве.

– Или ты будешь слушать, или я стану дремать.

– Подремаешь на этих рытвинах, – хмуро усмехнулся Осип.

– «Лет чрез пятьсот дороги, верно, у нас изменятся безмерно, – продекламировал Владимиров, – шоссе Россию здесь и тут, соединив, пересекут». Пушкин. Единственное, в чем ошибался.

– Слушай, – вспомнив что-то, обернулся Шелехес, – тут сигнал пришел: ты вроде бы говорил, чтоб в музей повесить рисунки царей.

Брешут, наверное?

– Почему? Правда. Не всех, конечно, но Ивана, Петра, Александра Второго непременно следует экспонировать.

– А Столыпина с Витте? Тоже в музей?

– Конечно. Они – вехи истории Российского государства. Вне их платформ нельзя понять нашу борьбу.

– Знаешь что, Александрович… Человек я совестливый и не могу позабыть, как в ЧК ходил, про тебя советовался. Иначе, честное слово, первым бы на тебя написал. Изолировать от общества как вредный элемент.