Штирлиц, он же Исаев

 – Все гениальное – просто! Почему я не сделал этого вчера или позавчера? А если вскоре из Европы прибудут врангелевцы? Там есть его люди из Монархического совета – это уж наверняка. Неизвестно, кто кого одолеет, Меркулов Врангеля или наоборот…»

Фривейский открыл нижний ящик письменного стола, достал флягу со спиртом и несколько раз жадно глотнул невесомой влаги. Обожгло, резануло, высветлило.

«А, черт с ним в конце концов, – подумал он. – Надо только убедить себя, что я делаю это во имя великих идеалов монархизма.

В конце концов Врангель и Монархический совет – такие же патриоты, как и Меркулов. И потом – подлость можно оправдать верой. Надо заставить себя поверить – и все. Лучше врать, веруя, чем терпеть молча. Так и будет. Смена ориентации – назовем все происшедшее. Это для себя благородно звучит, в это веруешь. Так? Так. И все».

КВЖД. ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ ПУТЬ

После часа работы, когда взмокли спины у всех шестерых, рельсы на участке в три метра были разворочены.

– Давай сюда матрацы из салона и бидоны с керосином, – сказал Блюхер.

– Это кто предлагает?

– Охранник, Василий Константинович.

– Тебе воздух охранять, Петя.

– Я Поликарп, товарищ министр.

Блюхер хмыкнул и проворчал:

– Тем хуже для тебя, Поликарп. Они ж сейчас только и ждут, чтоб мы засветились.

– Белые, – ответил Поликарпу шепотом из темноты второй охранник, залегший за пулеметом. – Ни зги не видать, вот они нас и шуруют – не понял, что ль?

Люди залезли под вагон, замерли.

Ветер скулил жалобно, бил студенистыми песчинками в лица. Тучи опустились еще ниже к земле, и тусклый сероватый овал в том месте, где была луна, сейчас вовсе исчез.

Внезапно ветер стих. Блюхер прислушался: далеко-далеко на востоке по гулкой земле цокали копыта многих коней. Поликарп быстро защелкал затвором. Блюхер нашел его руку, сжал у запястья: мол, тихо! – и так держал несколько мгновений. Цоканье копыт все ближе, коней много, только голосов не слыхать.

Морозная земля ломко гудит, кони идут прямо на вагон, а Блюхер шепчет:

И руку не отпускает охранника Поликарпа: горяч, дуралей, сразу палить начнет.

А кони-то рядом, дыхание их слышно. Вот-вот вырастут из ночи. И вдруг заливистое ржание резануло ночь, выросли кони из ночи, совсем рядом с вагоном выросли их морды, согретые белым игольчатым паром; антрацитово, с загадочной синевой, высветились громадные глаза. Табун стал.