Штирлиц, он же Исаев

И читает он так, будто все видит, будто все это проходит у него перед взором:

Гусаков замер вместе с последним аккордом. Из темноты раздались аплодисменты. Все повернули голову: возле двери стоял Постышев.

На исходе ночи, когда на востоке, над сопками, стала заниматься серая полоска, бронепоезд, сбавив ход, подошел к деревне, занятой восставшими партизанами.

Лязгая буферами, развернув стволы орудий на домишки, лежавшие в мягких сугробах, бронепоезд остановился, и бойцы, быстро выгрузившись, пошли вверх по сопке, растянувшись в широкую цепь. Возле маленького станционного домика их окликнули.

Из снежной норы, белые от холода, вылезли Кульков и Суржиков – в одних рубашках.

– Где ваши люди, Кульков? – спросил Постышев.

– Кто будет нести ответственность за случившееся?

– Чем объясните все это?

– Объясняю тем, что не хотел проливать кровь человека, которого не считал врагом.

– Кем вы его считали?

– Когда в стране тяжело и кругом трудности, бузотер – это потенциальный враг. Запомните на будущее. А теперь из-за вашей сахарной сладости сколько крови придется проливать?

– Позвольте, товарищ комиссар фронта, пойти в их штаб одному.

Они сейчас проспались, спирта больше нет, я наведу порядок.

– Почему не сделали этого раньше?

– Вас поджидал. Боялся, как бы не начали с ходу садить из орудий.

– Это Суржиков. Он старик. Он ни при чем.

– Мы все при чем, – сказал Суржиков, – в нас всех одна кровь. Ты нам позволь, гражданин комиссар, тихо попробовать.

– Раньше надо было тихо пробовать. Сейчас надо громко, чтобы другим неповадно было повторять.

Бойцы вступили в деревню и взяли карабины наизготовку. Шли быстро, снег хрустко скрипел.

А луна еще не растаяла. И звезды моргали белым холодом. Тихо: скотина не мычала, из труб дым в небо не тянулся. И пламя долизывало черные головешки сожженных изб.

Постышев входит в штаб. Здесь тугой спиртной дух. Повстанцы валяются вповалку, храпят на самых высоких нотах. Постышев подвигает себе табурет, садится посреди комнаты и ждет, пика бойцы с бронепоезда разоружат спящих «членов» и «министров».

– Все готовы, – докладывают Постышеву, – пустые они.

– Атамана разбудите.

– Вставай, сукин сын…

– Чего? – сонно, не продирая глаз, спрашивает Колька пропитым голосом.

– Вставай, – говорит Постышев, – заспался.

– Ага. И блины тебе печь.

– Муки нет, народу роздал.

– А ну подымайся, пошли!

Чуть брезжит рассвет. Крестьян собрали на деревенской площади, перед церковью, которая стоит сиротливо и отрешенно – двери повыломаны, окна без стекол, забиты крест-накрест, на изрешеченном снарядами куполе надрывно кричит воронье. Здесь и жители, и охотники, пришедшие из тайги, с белковья, и бойцы с бронепоезда.