Бывшие. Первая жена

 — Ты забыл еще кое-что.

Я смотрю на напряженную линию челюсти, острый взгляд. Вижу, что загнал эмоции внутрь. Но из всех присутствующих его больше всего задевает за живое. Роман победил, он выкручивает ему руки. Для Горского второе поражение подряд — это удар в сердце.

— Зачем тебе палец, Северный? — цедит он. — Ты не понимаешь, что я не использую отпечатки для доступа уже три года?

— Меня это не касается. Я делаю то, что мне сказали.

— Я отдал фирму. Я заплачу сколько скажешь, и людям твоим заплачу. У тебя в руках сейчас намного больше, чем сраные отпечатки. Но удалять ты мне ничего не будешь. И вкалывать себе я ничего не позволю.

Он цепко смотрит на Северного. Ищет слабые места и не находит, а мой бывший умеет это лучше всего.

— Подумай хорошо. Назови любую сумму.

Торг закончится не в мою пользу. Северный непреклонен.

— Я выдвинул условия, Горский. Ты ее не получишь, пока их не выполнишь. Мне не нужны твои деньги.

Бывший прищуривается.

— Ян, — предостерегающе зовет Герман.

Бывший поднимает руку. Заткнись, вот, что это значит.

В горле пересыхает. Я понятия не имею, что у Яна творится в душе, но что-то нехорошее. Как будто он взвешивает будущее: дать отрезать кусок или отказаться от меня.

Его ошибка в том, что он начал торг при всех.

Не только Роман, он сам загнал себя в ловушку. При свидетелях — своих людях — сам отрезал пути к отступлению. Он не пойдет на условия Северного. Характер не даст. Трижды просчитаться, снова и снова идти на уступки врага — он себе такого не позволит. Тем более при подчиненных!

— Мы уходим, Горский, — сообщает Роман.

Боец позади берет меня за плечи.

— Нет! — делаю рывок.

Не хочу возвращаться в логово Северного и снова отбиваться от Богдана. Только надежда на Яна — что они договорятся — позволяла держаться эти три дня. В глубине души я надеялась. Верила, что пусть это будет чудом, но он поможет. Но сейчас меня кинут в ту же яму с пятью озабоченными мужиками и уже без надежды на спасение и обещаний, что останусь нетронутой до сделки.

— Нет! — ору я, как резанная, вместе с криком наружу выходят подавленные чувства, я ору и плачу одновременно в истерике. — Это ты виноват! Ты, только ты, что я здесь!

— Стой! — осаживает его Ян. — Твою мать, будь ты проклят, сволочь!

С яростью, которую дают только эмоции в моменте, Ян выхватывает левой рукой нож Германа из ножен. Прижимает ладонь к доскам стола. С открытым ртом смотрю, как острое лезвие бьет по побелевшему пальцу — под корень. Он орет, я не сразу понимаю почему: с перового раза кость перерубить не удается. Он нажимает на нож, ломая ее. Откровенный сырой вопль обдирает глотку, в нем тонет мой крик:

— Ян, не надо! Что ты делаешь! — боец удерживает меня за плечи.

От его крика чуть сердце не остановилось.

К счастью, он перестает орать.