Пепел на обелиске

Анестезия. Догадался техножрец, почти проваливаясь в забытье. Последнее, что успел запомнить верховный, было улыбающееся лицо врача, который с довольным видом демонстрировал ему отсеченный кусок панциря.

— Получилось, — мелькнула мысль, и техножрец провалился в долгий, глубокий сон.

Очнулся Влад разом, словно вынырнув из глубины. Все органы чувств работали, но, как странно, как будто в усиленном режиме. Звуки стали громче, краски ярче, а тактильные ощущения острее. Медленно обведя взглядом комнату, в которой находился, разведчик попытался сообразить, где оказался.

Судя по знакомым стенам и мебели, он находился в своем доме. Но почему тогда было так тихо?

На улице не шумели проезжающие машины, не перекрикивались соседки и визжали барахтающиеся в снегу дети. Даже собаки, которых в поселке было не много, не лаяли. Все словно замерло, в ожидании какой-то беды. Медленно поднявшись, Влад покачнулся, но устоял, ухватившись протезом за спинку кровати. Голова закружилась, а правом, родном глазу потемнело. Переждав приступ слабости, разведчик выпрямился и, собравшись с силами, отправился умываться.

Болезнь болезнью, но это не повод забывать о личной гигиене.

Кроме того, холодная, точнее, ледяная вода должна была заставить его очнуться и придти в себя. Приведя себя в порядок, Влад вернулся в комнату и, оглядевшись, убедился, что в его отсутствие здесь регулярно кто-то наводит порядок. Вот и сейчас, в доме ясно ощущался запах свежевымытых досок.

Поставив чайник на плиту, разведчик присел к столу и, заглянув в плетеную из прутьев хлебницу, накрытую полотенцем, улыбнулся.

— Утренняя выпечка от Дженни, это ли не дар богов? — подумал он, и ухватив ближайшую булочку, с наслаждением впился в нее зубами, одновременно, пытаясь вспомнить все, что с ним произошло.

Но именно в этот момент, Влада вдруг посетила странное ощущение. Его как будто не пускали туда, где хранились воспоминания об этих событиях. Едва не подавившись булочкой, разведчик замер, пытаясь понять, как это может быть. Ведь он точно знал, что там, в лаборатории что-то произошло. Что-то важное. И это не только попытка Мишеля срезать с ксеноса кусок панциря.

Но чем больше разведчик напрягал память, тем сильнее было ощущение сопротивления.

Закончилось все так, как и должно было. Глова у него снова разболелась, а вместе с болью появилась и слабость. С трудом допив чай и дожевав ставшую вдруг безвкусной булочку, он поплелся в спальню. Выходить на улицу в таком состоянии было очередным изощренным способом самоубийства. К тому же, делать в лаборатории ему было совершенно нечего.

С нуждами пациента Мишель отлично справлялся и сам. В крайнем случае, он всегда мог вызвать на помощь кого-то из новеньких ветеранов, прибывших на поселение.