Пленница Вепря

Наверняка начнет отговаривать!

Я снова вижу перед собой Родиона, чувствую жар его тела и мысленно прижимаюсь к нему.

«Прощай, Родичка. Кажется, я влюбилась в тебя. Но это пройдет. Я постараюсь выкорчевать все чувства к тебе. Я справлюсь, милый. Сейчас главное — Мелисса. А когда мы с ней вернемся в Россию, я о тебе и не вспомню».

Снова тренькает телефон, но я не хочу ни с кем разговаривать. Даже с Алисой. О чем сейчас говорить?

«А если она не одна и передаст трубку Вепрю… Тогда вообще хана», — глотаю я слезы и, заметив поворот на аэропорт, лезу в сумку за зеркальцем. Я выхожу из машины и делаю глубокий вздох, пытаясь выровнять дыхание. Прохожу мимо клумбы, где несколько дней назад мы ссорились с Родионом и он наотрез отказался мне помочь.

«Сами справимся», — обиженно соплю и вдруг замечаю в дальнем углу парковки человека, похожего на Приора.

— Показалось, — бурчу недовольно и быстрым шагом захожу в зал отлетов. А у стойки регистрации поворачиваюсь, и кажется, что за колонной прячется сам Родион Веприцкий.

«Ну откуда он здесь?» — мысленно укоряю себя и, получив посадочный талон, прохожу контроль.

И только тут замечаю на безымянном пальце тонкий золотой ободок. То самое колечко, что надел мне муж в ЗАГСе. Я пытаюсь не разреветься. Еще чего не хватало! И уже порываюсь снять этот символ вечной любви. Но вместо того чтобы сдернуть кольцо с пальца и выкинуть, я инстинктивно глажу его.

«Зачем продавать, слюшай— восклицает здравый смысл с кавказким акцентом. — Продай, да! В Бостоне или в Нью-Йорке сдай в ломбард». Хорошая идея. Но от мысли, что мне придется расстаться пусть даже с вынужденным подарком Веприцкого, я чувствую боль, стягивающую мое сердце железным жгутом.

«Какого фига ты наделал, Родя? — стараюсь подавить вздох, но что-то не могу справиться с нахлынувшей тоской. Нужно взять себя в руки и перестать думать об этом придурке. — Как баба, честное слово, всем сплетням и поклепам верит. Ничего не пропустит. Хотя… может, это я такая счастливая?»

Я рассеянно осматриваю зал ожиданий и сразу сворачиваю в кафе. Заказываю кофе, круассан с творожным сыром и, усевшись около панорамного окна, утыкаюсь взглядом в роскошные белые лайнеры, рядком стоящие на площадке.

«Первым делом, первым делом самолеты, — нервно пою я, не открывая рта, — ну, а мальчики, а мальчики — потом».

Делаю глоток из чашки и откусываю кусочек сдобы. Морщусь и, чтобы не заорать, отодвигаю в сторону несъедобную трапезу. Осторожно оглядываюсь по сторонам. За столиками сидят люди. Пьют такое же пойло из белых чашек и закусывают точно такими же несвежими круассанами. Или это только мне кофе показался отвратительным, а творожный сыр напомнил замазку для окон? Никто не скандалит и не ругается.