Почти 15 лет

Но даже после этого откровения Славик считал отца героем: какая разница в 86-ом или в 88-ом, если всё равно ликвидировал? Когда отец ушёл из семьи, мама начала говорить про него всякие гадости: мол, он трус и всегда был трусом, а Славик обижался и спорил: — Разве трус бы поехал ликвидировать Чернобыль?

— За это много платили, а теперь еще и пособие на всю жизнь.

Славик не желал сдаваться: платили и платили, одно другому не мешает.

— И что? — хмурился он.

— И то. Многое говорит о человеке.

Мама устало посмотрела на Славика:

— Он ведь и вас с Юлькой пытался подать, как детей Чернобыля, да номер не прошёл.

А то, может, ещё и с вас бы деньги доил.

— Не говори так про папу, — сердито просил Славик, но мама всё равно говорила.

И это было ещё обидней, потому что перед уходом отца она говорила другое, просто прямо противоположное: будто папа чудесный, любит его и никуда не уйдет. Но он же чувствовал, что уйдет, а она врала ему. Они все ему врали.

Родители ругались несколько лет — из-за него. Папа кричал на маму, мама кричала на папу. Папа говорил, что зря только с ней связался, с мамой то есть, что он думал, что семья будет нормальная, а она даже сына ему родить не смогла.

Говорил, что получилось «две дочки». А мама говорила, что «дети есть дети», и вообще, может, ещё всё нормально будет, может «всё выровняется». Славик понимал, что это про него — это он должен «выровняться», и изо всех сил старался угодить папе.

Если отец собирался на рыбалку, Славик подскакивал, как штык, и голосил: «А можно с тобой?». Папа веселел и отвечал, что, конечно, можно, и следующим днём они вставали в шесть утра, ехали за город на речку и сидели с удочками до посинения (в прямом смысле, Славик дубел от холода и обездвиженности).

На Славину удочку никогда никто не клевал, а на папину клевал, и отец расстраивался, что Славик «не умеет ловить рыбу», а Славик не понимал: разве это не случайность? У них же одинаковые удочки! Он даже не сам свою забрасывал (силы и роста пятилетнего ребёнка не хватало), папа забрасывал вместо него! Это всё равно, что его удочка, только они её так называли — «Славина». Это было нечестно, скучно и совершенно непонятно: ну, как посредством рыбалки доказать кому-то, что ты — настоящий мужчина?

Футбол ему тоже не давался.

Когда он пинал по мячу, казалось бы, из-за всех сил, удар получался слабым, косым и мяч катился по диагонали. Играя, он инстинктивно пытался схватить мяч руками или, что ещё хуже, отпрыгнуть в сторону и увернуться (а что, терпеть что ли, когда прямо в тебя летит?), и папа злобно кричал: «Слава, блин!» или «блять», если совсем злился, и это был такой сигнал для мальчика: он снова неудачник.

Хорошо получалось только рисовать. Это все признавали: и воспитательницы в детском саду, и даже мама с папой.