Викинг

— А изысканная пища, которую кушает настоятель, тоже способствует величию Бога? — осведомился я. — А эта лепешка, которая у тебя в руке? Как сказывается на Величии Господа отсутствие на лепешке гусиного паштета?

— Ты видел на мне украшения? — задал встречный вопрос отец Бернар. — Стало быть, и лепешка без паштета в моей руке — уместна. И кто я таков, чтобы судить о том, что до́лжно, а что нет, если… — Тут он замялся.

— …Если в Ватикане любят и шелк и золотишко! — подхватил я.

Отец Бернар одарил меня пристальным взглядом.

— Ты неплохо осведомлен… для нормана.

— А ты неплохо ездишь верхом — для монаха, — парировал я.

 — Признайся: было время, когда твоя рука чаще сжимала меч, чем четки?

— Почему ты так думаешь?

Угадал. Что ж, я всегда подозревал, что мой личный миссионер — из бывших шевалье.

Хотя насколько я понял из разговоров моих парижских собутыльников, обычно выходцы из благородного сословия становились не простыми монахами, а членами церковного руководства. И вели при этом жизнь весьма близкую к прежней, светской. И даже роскошнее, потому что бабла у церковников было не в пример больше.

— А думаю я так, потому что сам — воин, — отвечал я.

 — И могу узнать воина по тому, как он движется. И по тому, как он относится к смерти.

— Наша жизнь — в руках Божьих! — благочестиво произнес отец Бернар.

— Что-то я не заметил подобного смирения у большинства монахов. Оказавшись в руках язычников, они не пытаются их просветить, визжат, как свиньи, вымаливая жизнь. Хотя бы — рабами. Лишь бы не убили.

— Все мы — рабы Божьи. А человек слаб. Даже, если он посвятил себя Богу. Сам апостол Петр…

— Знаю, знаю! Три раза отрекся. А ты? Ты бы — отрекся?

— Ты читал Святое Писание?

— Кое-что.

Но ты не ответил.

— Петр поступил так, как было предначертано, — уклонился от ответа монах. — Не должно ему было умереть в ту ночь. А должно — основать Церковь Христову.

— Вот и тому купцу, который привез шелк для моих сапог, не было суждено утонуть, — заметил я. — А мне эти сапоги — носить. Хотя ты прав: почистить их не мешало бы.

— Не хочешь ли принять Святое Крещение, господин Ульф? — в очередной раз предложил отец Бернар.

Я посмотрел в глаза монаху. Долго смотрел, потом спросил:

— Так что насчет меча? Я не ошибся?

— Да, — кивнул монах.

 — Я был воином. Но понял, что не железо, а благость и добрая воля ведут в чертоги светлые.

— Что ж, — сказал я. — Прости, что помешал тебе попасть в Рай. Но сдается мне: ты еще пригодишься Господу в этом мире.

— Так ты готов креститься?

Я не ответил. Встал и ушел к девочкам. А что я мог сказать? Что я уже был крещен? Или — буду? Ведь до моего крещения — еще тысяча с хвостиком лет. Действительно ли оно сейчас?

Моим размышлениям о Божественном был положен конец.