Багровые ковыли

Бой длился два часа, после чего, осознав, что случилось то, что он и предвидел (красные создали хорошо укрепленный тет-де-пон), Яков Александрович, во избежание полного уничтожения, приказал отвести войска от Каховки. И подальше. Несмотря на ночь, тяжелая артиллерия с правого берега открыла уничтожающий огонь по площадям. Снаряды перелетали через каховские укрепления и поражали позиции залегших перед проволочными заграждениями белых.

В полночь в полуразбитую, со сгоревшей соломенной крышей мазанку, где близ деревни Чернянка расположился штаб Слащева, прибыл полковник Барсук-Недзвецкий.

Он был грязен, шатался, как пьяный, один погон свисал с плеча. Слащев не обратил внимания на неуставный вид, хотя обычно бывал строг.

Тени от двух керосиновых ламп метались по стене.

– Карту, ваше превосходительство, – заплетающимся языком произнес Барсук. – И кричите мне в левое ухо, я плохо слышу.

Грязным, со ссадинами, пальцем он обвел полукруг, в центре которого была Каховка. Края дуги упирались в Днепр у Рыбачьих Домиков на западе и у Любимовки на востоке. Излучина Днепра превращала эту дугу в полный круг, защищая таким образом Каховку со всех сторон.

– Полная линия обороны, как на Великой войне, – доложил Барсук, стараясь, как и все оглохшие люди, кричать. – Окопы по всем правилам, проволока, упрятанные пушки и артиллерийская поддержка с того берега по всем направлениям. Я потерял половину своей артиллерии, ваше превосходительство.

– Мнение? – спросил Слащев угрюмо.

– Рвения было сколько угодно, ваше превосходительство! – закричал Барсук.

– Мнение! – гаркнул генерал в левое ухо пушкаря.

– Мнение такое, Яков Александрович, – неожиданно тихо сказал Барсук.

 – Вы можете приказать мне перепрыгнуть Днепр. Я разбегусь и прыгну, но…

Полковник неожиданно зашатался и мешком опустился на пол. Глаза его закатились.

– Врача! – проскрежетал Слащев.

Все штабные бросились за врачом. Лампы угрожающе заморгали от ветра.

Вбежал все тот же усатый фельдшер, что делал примочки на глаза генералу. Врачи были заняты на операциях.

Впрочем, фельдшер был знающий. Он потянул веки полковника, положил палец на сонную артерию, приоткрыв ворот грязной рубахи, послушал через трубочку грудь.

– Коньяку бы, ваше превосходительство, – сказал фельдшер.

 – Крайнее нервное истощение, обморок. Покой и отдых…

– Какой покой? Какой отдых? – язвительно спросил Слащев.

У начальника штаба Фролова нашлась фляжечка с шустовским, выдержанным. Через минуту Барсук пришел в себя.

– Хороший коньяк, – пробормотал он, усаживаясь на полу. – Душистый.

– Отнесите его на постель, пусть поспит часок, – приказал Слащев.

Ординарцы бросились исполнять распоряжение, подхватили Барсука под руки.

– Еще коньяку, – прохрипел артиллерист.