Багровые ковыли

Нина Николаевна тоже заметила белую звезду, но, всегда прыткая, верткая, как говаривали солдаты «бой-баба», она неожиданно застыла на несколько секунд. Наверно, в ней сказался глубоко упрятанный, заваленный привычками военной жизни, вполне понятный бабий инстинкт: страх за ребенка. Поскакать так быстро, как канонир, она не могла, да если бы и поскакала, то почти наверняка получила бы пулю в спину – «максим» шуток не любит.

А пуля, попавшая в нее, убила бы ребенка. Он питался соками и кровью матери и был там, в глубине ее существа, еще очень маленьким и зависимым и, может быть, своими пробуждающимися чувствами всецело полагался на нее, мать, на ее мудрость и заботливость, и ему было спокойно и хорошо.

Вот какие мысли промелькнули в голове Нины Николаевны за эти несколько секунд, которых было достаточно, чтобы стражи ворот подбежали и взяли лошадь под уздцы. «Юнкер Нечволодов», сама того не зная, очень изменилась за последние месяцы, преобразилась ее суть: из вояки превращалась в мать. Она поняла, что должна оставаться очень спокойной, оберегая дитя.

Не спеша она слезла с лошади, которая, чувствуя чужие запахи и чужие руки, пофыркивала и мотала головой.

– Вот эт-то да-а! – удивился один из красноармейцев. – Баба, да еще чижолая… И карабин у ей…

– Ты лошадь-то крепче держи, – сказала ему «юнкер Нечволодов». – Чужих не признает, убежит…

– Ну, дела! – вздохнул начальник караула. – У беляков уже пузатые бабы воюют.

– Я не воюю. Я приехала в монастырь помолиться о разрешении родов, – жестко ответила Нина Николаевна. Она уже поняла, что Слащева в монастыре нет, произошла ошибка. Ее генерал, напоровшись на красных, такой бой поднял бы, что и за десять верст было бы слышно.

– Молиться – а карабинчик-то прихватила, – сказал начальник караула.

– А ты как думал? Если какой дурак вроде тебя полезет, что мне с ним, разговаривать? – бросила Нина Николаевна.

– Да карабин-то небось – одна видимость, – сказал караульный.

Он взял «драгунку», передернул затвор и, подняв ствол вверх, нажал на спуск. Раздался выстрел.

– Не настрелялся еще? – спросила Нина Николаевна, после того как отзвенело в ушах.

– Все равно начальствие вызывать. Положено по уставу, – ответил ей красноармеец.

Через несколько минут Нина Николаевна сидела в келье у Кольцова, отвалившись назад на специально раздобытом для нее мягком стуле, которым когда-то пользовался игумен.

Принесли и еще одну свечу. «Юнкер Нечволодов», не стесняясь, расстегнула верхнюю пуговицу генеральских шаровар, давивших ей на живот.

– Значит, молиться? – сказал Кольцов. Все происшедшее, и в особенности пребывание беременной в монашеской келье, вызывало у него усмешку, которую он не мог скрыть. – Вы что же, служите? В какой части?

– В артдивизионе. Медсестра.