Дьявол весной

— Ты будешь мне прислуживать? — вызывающе спросил он.

— Тебе бы это понравилось?

— Да, — прошептал он, притрагиваясь языком к центру её нижней губы.

В тёмно-синих глазах Пандоры сверкнуло озорство.

— Я искупаю вас, милорд, — предложила она, — но только если вы согласитесь держать руки при себе и оставаться неподвижным и окаменелым, как статуя.

— Я уже окаменел, как статуя, — он уткнулся в неё, подтверждая свои слова.

Пандора с усмешкой вылезла из-под него и направилась в сторону ванной комнаты, а он охотно последовал за ней.

Габриэля поражала мысль, что совсем недавно он верил будто ни одна женщина не сможет удовлетворить его так, как это получалось у Нолы Блэк с её «подрывными талантами», как сухо выразился его отец.

Но даже в самые страстные моменты, свидания с Нолой всегда оставляли его жаждущим чего-то невыразимого и неуловимого. Интимной близости, которая выходила за рамки физической стороны процесса. Всякий раз, когда они пытались опустить защитные барьеры, пусть даже ненадолго, острые края их характеров оставляли взаимные шрамы. Никто из них не смог рискнуть показать недостатки и слабости, которые они так яростно оберегали.

Но с Пандорой всё оказалось по-другому. Она была природной стихией, неспособной оставаться кем-то другим, кроме, как самой собой, и каким-то образом притворяться рядом с ней не получалось. Всякий раз, когда Габриэль признавался в своих недостатках или ошибках, казалось, он только больше от этого ей нравился. Пандора с жуткой лёгкостью подобрала ключик к его сердцу и после выбросила.

Он любил её слишком сильно для их общего блага. Она одарила его неиссякаемым источником радости, который он никогда раньше не связывал с половым актом.

Неудивительно, что он постоянно её желал. Неудивительно, что чувствовал себя таким собственником по отношению к ней и волновался каждый раз, когда она оказывалась вне поля его зрения. Пандора понятия не имела, как сильно ей повезло, что он не настоял на отряде телохранителей, состоящих из: стрелков, кавалерии, шотландских лучников и нескольких японских самураев для пущей верности.

Позволять столь прекрасному, бесхитростному и ранимому созданию, как его жена, высовываться наружу, в мир, где её случайным образом могли раздавить, казалось безумием, но у него не оставалось выбора, кроме как согласиться.

Габриэль не питал иллюзий, что когда-нибудь он смирится с её походами. До конца жизни он будет чувствовать укол страха каждый раз, видя, как она выходит за дверь, оставляя его позади с душой нараспашку.

На следующее утро перед тем, как уехать на деловую встречу с архитектором и строителем по поводу предоставления в аренду зданий на его земле в Кенсингтоне, Габриэль положил перед Пандорой стопку писем.