Кровавый Рим. Книги 1-9

– А потому, Цинна, что нельзя стоять за республику и занимать в то же время позицию диктатора. Потому что – противоестественно. Это мог делать Марий. Позволить себе такую роскошь я не могу. Я желаю упрочить древнеримские традиции. Я желаю следовать дорогой дедов и отцов. И к тому же призываю других, в частности тебя. Если следовать до конца этому благородному принципу, надо безусловно отказаться от кровавой вражды, вызванной причинами политическими. Надо проявлять терпимость в отношении своих противников. Кажется, не я первый говорю это. Перикл следовал тому же принципу. Перикл и наши предки. Я хочу, чтобы такой великий политический, государственный деятель, как Цинна, стоял рядом со мною и спорил со мною. Чтобы в споре этом рождалась истина.

Нет, Цинна не верил своим ушам. Он это так и высказал вслух и заставил Суллу повторить все сначала – слово в слово…

– А теперь ты доволен? – спросил Сулла.

Нет, все-таки Цинна не верил. Просто не мог поверить. Это было бы сверхъестественно. Неоправданно. Глупо с его стороны. Но не был бы он истинным римским патрицием, если бы не солгал. Он сказал:

Сулла протянул ему руку.

Цинна пожал руку. Не веря. Цинично.

Сулла был доволен. Цинна – тоже. Но этот, Цинна, ждал еще чего-то. Не может же быть, чтобы Сулла так, за здорово живешь, бился за кандидатуру Цинны. Возможно, слово «бился» здесь не совсем уместно. Ибо в сенате немало его сторонников. Но, возможно, они остались бы в меньшинстве, если б Сулла не подарил Цинне свою поддержку.

– Теперь, – сказал Сулла, – когда мы поняли друг друга, у меня к тебе большая просьба…

«Я так и знал, – подумал Цинна. – Ну-ка, что ты потребуешь взамен?»

– Слушаю тебя, – сказал Цинна.

– Цинна, ты знаешь мою набожность…

«Нет», – хотел сказать Цинна, а сказал «да».

– Я прошу об одном: мы с тобою подойдем к Тарпейской скале, и ты принесешь мне клятву.

Цинне еще раз за этот вечер пришлось страшно поразиться: клятву?! У Тарпейской скалы?! Зачем?!..

– Я – человек набожный, – повторил Сулла.

– Я должен поклясться, Сулла?

– В любви к республике.

– Все, Цинна. Этого для меня вполне достаточно.

«Лиса, змея, сволочь, негодяй! Что тебе еще нужно? Клятвы захотел? Подавись ты ею!»

– Готов поклясться, – произнес Цинна.

– Пошли! – сказал Сулла и мигом поднялся с места.

Цинна не был большим политиком. Чаще полагался на свою интуицию. Сама по себе интуиция – вещь хорошая. Как говорят прожженные, изощренные в интригах сенаторы, вещь не вредная. Но не более. Точные сведения, знания, опыт, донесения соглядатаев – вот что всего более ценилось в недрах римского сената. Если говорить о Цинне серьезно как о политике, то следует согласиться с теми, кто считал его человеком ординарным, средним, без особого взлета мысли.