Любовь гика

Его руки-плавники тянулись друг к другу, но не могли соприкоснуться, не могли встретиться. Они лежали у него на груди, словно коротенькие потуги неудавшейся молитвы.

Арти лежал на боку, глядя в пространство, обессиленный после того, как исторг из себя столько яда. Я подобралась поближе к нему и прижалась животом к его спине. Это была моя награда за терпение и стойкость. Арти никогда не просил, чтобы я обняла его, но в такие минуты позволял мне согреть его и согреться самой. Я уткнулась носом ему в шею и старалась дышать тихо-тихо, чтобы не раздражать его. Я почувствовала, как он гладит меня плавником по руке.

Когда Арти заговорил снова, его голос отдавался рокочущей дрожью по всему моему телу.

– Знаешь, Оли, я удивлен. Я не думал, что папу так легко одолеть. Не так скоро. Это даже пугает.

Как мы кормили кошек

Ал, самый красивый мужчина на свете, озадаченно хмурился над первой утренней чашкой кофе. Он был весь взъерошен со сна, усы топорщились, лохматые брови торчали во все стороны.

– А что там за история с маленькими безобразниками и креслом-коляской на горке? – Он обвел нас строгим взглядом. – А, мои причудки?

Мы все послушно заулыбались, и Элли завела свою коронную песню «Ну, папа!», чтобы его обезоружить, пока мамины сонные руки наполняла наши тарелки.

Каждый раз, когда мама тянулась через стол, рукава ее кимоно задевали масло в открытой масленке.

Пока я резала мясо на тарелке Арти, мою грудь распирала тоска, грозившая пролиться слезами из глаз и соплями из носа. Как я теперь понимаю, это была растерянность и печаль, какую испытывают все дети, когда им приходится защищать родителей от жестокой реальности. Детям горько и странно видеть, какими наивными, хрупкими и уязвимыми могут быть взрослые.

И их, этих взрослых, конечно же, нужно беречь от всей едкой грязи детства.

Можно ли винить ребенка в том, что его возмущают иллюзии взрослых? Большие мягкие руки, тихий шепот в темноте: «Скажи маме и папе, что приключилось. Мы прогоним любую беду». Ребенок, в слезах ищущий утешения, чувствует, как ненадежно убежище, что ему предлагают. Как дом из соломы, домик из веточек. Взрослые не понимают. Они называются большими и сильными, обещают защиту от всего плохого. И видит бог, как отчаянно дети нуждаются в этой защите.

Как непроглядна густая тьма детства, беспощадны клинки детской злобы – незамутненной, чистейшей злобы, которую не сдерживают ни возраст, ни наркоз воспитания.

Взрослые прекрасно справляются с расцарапанными коленками, упавшим на землю мороженым и потерявшимися куклами, но если они заподозрят истинную причину, по которой мы ревем в три ручья, то сразу выпустят нас из объятий и оттолкнут от себя с ужасом и отвращением. И все же мы – маленькие и напуганные, хотя и страшные в своих лютых желаниях.