Оборотни клана Морруа

Я была не в силах отвести от него глаз, хотя за пятнадцать лет второй хозяин научил, что смотреть в глаза мужчине нельзя ни в коем случае. Это вызов, дальше последует наказание и боль. Но невзирая на вбитые в меня запреты: не смотри, молчи, не сопротивляйся, я уже нарушила два. Сначала поранила Жака когтями до крови, а сейчас пялюсь на него исподлобья.

Вер замер у двери и тоже рассматривал меня. Весь в белом, но при этом странно «темный». Смуглая кожа. Черные короткие волосы, влажные и зачесанные назад, высокий умный лоб с четкой морщинкой над левой бровью, явно часто приподнимает ее, выражая эмоции.

По-настоящему необычные, жуткие глаза, настолько черные, что даже зрачка не разглядеть; казалось, они затягивают внутрь, поглощают свет. Темные от пробивающейся щетины щеки и упрямый подбородок, сжатые в тонкую напряженную линию губы и выдающийся прямой нос.

Жак сжал кулаки, и я невольно вспомнила, как эти же руки рубили чужие головы направо и налево окровавленной катаной, а потом мягко и осторожно мыли мою голову, смазывали целебной мазью ожоги на руках и ногах, кормили меня с ложечки, словно малышку… Жак странно дрогнул, будто его ударили, и я не сразу поняла почему.

– Не плачь, лапушка, теперь все будет только хорошо. Я клянусь тебе! – хрипло, старательно не повышая голоса, сказал он.

Вот оно что. Оказывается, по моим щекам ползут слезы – всего-то и стоило вспомнить проявленную заботу.

– Здесь ванная, хочешь в туалет или в душ? – мягко спросил Жак, без резких движений, словно с диким зверем рядом, сделал пару шагов к двери в ванную.

Я рискнула мотнуть головой, но ему и этого оказалось достаточно, чтобы продолжить говорить:

– Ты проспала больше суток, сейчас мы в Сан-Паулу, на побережье.

Этот дом и земля вокруг принадлежат моему клану, тебя здесь никто не тронет, ты в абсолютной безопасности. И без моего разрешения сюда никто не войдет.

Сутки, значит… Хотя неудивительно, в туалет недавно хотелось неимоверно. Если мне не изменяет память и мозги еще работают, вчера он сказал, что принадлежит мне. Что он мой Волк, моя пара. Из дальнего уголка памяти робко всплыло давно забытое понятие истинной пары, о чем с благоговением говорили в маленькой родной стае, но это воспоминание заслонило совершенно другое.

Слишком часто де Лавернье выплевывал мне в лицо: «Моя пара, я твой волк», а потом следовали издевательства и мучения, от раза к разу изощреннее.

Жак постоял несколько мгновений, заставляя мое сердце громко стучать. Мне показалось, он испытывает боль и в некоем замешательстве, не знает, как поступить, и озадачен моим наверняка затравленным взглядом. А меня пугает неопределенность.