Призрачная дорога

Мы голые и грязные, не то что американские актёры после секса – в отутюженных пижамах, каждый на своей половине кровати.

Кисонька, так до конца и не освобождённая от полиэтилена, вся в чёрной коросте и разводах, поджимала колени к подбородку и стонала от неги. Она пахла водорослями и пучиной. Словно побывавшая в брюхе морского чудовища и теперь приведённая в чувство, она огляделась по сторонам с опаской и радостью.

Кисонька задрала ноги.

– Здравствуйте, ножки.

Кисонька прижала подбородок к груди и скосила глаза.

– Здравствуйте, грудки… – Помешкав, она добавила: – Только не надо сейчас меня поправлять. Я знаю, что слово «грудки» больше относится к куриным полуфабрикатам, но мне хочется так сказать. Грудки, грудки, грудки!

Я поцеловал её плечо, мне не хочется её поправлять.

– Здравствуй, животик. – Кисонька помяла свой животик.

– Здравствуй, родинка. – Она тронула родинку на крае пупка.

– Здравствуйте, ручки. – Кисонька стала загибать пальцы, подсчитывая часы сна. Достаточно ли проспала?

Обнаружилось, что проспала меньше средней нормы и следует поспать ещё. Но разве теперь уснёшь?

– Как же хорошо. Как мне хорошо. Обожаю тебя! – Кисонька отправила мне взгляд, полный любви.

Я молчу, сердце моё колотится, как обдолбанный рейвер.

– Ты покосишь газон? Уже три недели не косил.

Луч из щели между ставнями подобрался к моей шее.

– Обязательно сейчас об это говорить?

– Я просто спросила.

– Почему нельзя просто насладиться мгновениями счастья? – И откуда у меня в голове такие словосочетания…

– Мне кажется, что как раз в такие мгновения и хорошо поговорить о нашем доме.

– Даже в такие минуты ты не можешь просто полежать, – произнёс я с откуда-то взявшейся ненавистью.

– На самом деле ты не любишь меня, – сказала Кисонька. – Ты любишь, когда я зашиваю твои штаны или стою раком. А ещё лучше, чтобы я спала. Недаром я у тебя постоянно дрыхну, а ты мной любуешься. Добренький какой, любуется спящей женой, а только жена становится собой, сразу начинает её ненавидеть. Ты бережёшь себя от настоящих эмоций. Как только требуется эмоциональная вовлечённость, ты сразу устраняешься.

– Неужели надо сейчас об этом говорить? – взмолился я.

– А когда об этом говорить? Днём ты сядешь писать, тебя нельзя будет беспокоить, потом ты устанешь и ляжешь спать, потом ты снова будешь писать, потом будешь злой, потому что ничего не получается, и так всегда. С тобой никогда нельзя поговорить. Ты нас обоих задал какими-то недоразвитыми личностями. Второстепенные персонажи кое-как вырисовываются, а вместо нас – какие-то размытые пятна.